Лампада пустыни человек – это

 Автор: ПЯТЬ ПОЭМ

ЛАМПАДА ПУСТЫНИ                         Человек – это бог, если только он человекЛАМПАДА ПУСТЫНИ

 

                      Человек – это бог, если только он человек.

                                                    Ф. Гельдерлин.

 

Пролог

Чтоб помнить всё, родиться надо богом.

По отпечатку на ладони знать

судьбу тех рас, что канули в пучину,

хребтами подпирая острова,

чьи кости – камень, чьи глаза – хрусталь.

Когда б мы были в длительной разлуке

с любимыми, мы б потеряли веру

в добро, в свободу, в счастье… Только тем

легко отречься, кто уверен в чуде.

Когда б родился на земле пророк

или святой, земля б его носила

в горячем чреве, как дитя свое,

ему б служили звери и стихии…

Но люди, разуверясь, не признают

и умертвят его. Земля заплачет,

а небо разорвется пополам.

Он побредет один туда, где светят

чужие звезды. Мать или отец

его там встретят. Он обрящет Царство,

тот светоч, дар, что нес на землю, людям,

и что они отвергли. Не покой,

не сон, не смерть, – лишь горечь станет долей

его, познавшего святое счастье,

бессильного его отдать любимым…

Пройдут века. Прейдут земные жизни.

Гигантских змей тела в холмы свернутся,

и упадут дожди. Пушистый мох

от взоров скроет золото и руды.

Всё вновь утонет в девственной природе,

и длиться будет вновь разлука с теми,

кто нисходил, кто понял, кто познал…

Чтоб помнить всё, родиться надо богом…

* * *

«Когда мой ангел вел меня в пустыню,

я не видал еще его лица.

Оно цветком казалось или светом

полуденного солнца, миражом.

Я отводил глаза, и видел дюны,

исчерченные следом змея-ветра,

я ростом был к ним ближе, чем к светилу,

чем к лику ангела. Я забывал

о холоде сияния руки

его, когда сбивался с троп горячих,

когда же ночью почва леденела,

я забывал тепло его одежд.

В песок упав лицом, я ждал самума –

и удивлялся веянью прохлады,

но мнил, что жар невыносимым станет.

Тогда я тосковал о тех надеждах,

которые вели меня когда-то,

тогда я понимал, что потерял их…

Мне скорбь была как камень в изголовье,

я засыпал… И снился звездный берег,

и снился сонм бесчисленных миров,

и я старался эти сны продлить,

но просыпался…

 

«Но были редкие часы прозренья,

когда я чувствовал благую волю,

ко мне склонявшуюся. Понемногу

я осознал, что был не одинок.

И я следил, не в силах отвернуться,

как открывается мне всеобъятность мира,

но я молил невидимого Бога:

спустись ко мне, стань человеком плоти! –

так трудно было к глубине привыкнуть

и осознать немыслимость высот…

Мне было трудно одному расти,

мне было трудно одному знать радость,

я жаждал этим с кем-то поделиться,

я думал в человеке обрести

невыразимое… – Мне было мало самому

быть человеком. Я себе казался

песком, землей, оазисом, кустом

мятущегося перекати-поля, –

всем, чем угодно, только потому,

что рядом не было соизмеримых…

«Я помню детство, грустное до боли.

Похожее отнюдь не на весну, —

на осень.

Та осень отгораживала ливнем

меня от мира остальных людей,

как будто за стеклом все те же тучи,

все та же непонятная тревога,

тоска воспоминанья. Перед ней – ничто

игра и беззаботность. Я любил их,

те странные дожди. Когда мой ангел

повел меня в пустыню, я их вспомнил

как благодать Небес. То было время

самосознанья, мыслей о единстве

и отделенности, и чувство рока,

судьбы, что связана своим теченьем

с каким-то прошлым, изначальным знаком…

Тогда я был к себе настолько близок,

как никогда… Но я не понимал того.

«Самодостаточность приняв как воздух,

которым дышим, и не замечаем

его, мы в детстве обретаем волю

к творению, к борьбе, к самоотдаче…

Я проводил часы в свободных думах,

в общенье с миром, в сосредоточенье

на том, чему еще не знал имен

и выраженья. Мне порой казалось,

что ростом я огромней всех деревьев –

или намного меньше муравья…

Мне солнце было одиноким братом,

и звезды – многочисленной семьей,

и облака ложились на дорогу

сырым туманом, и седые горы

будили непонятную печаль

и торжество…

 

«Я так любил, когда глубокой ночью

рождался запах благовонных трав

и белых, будто ледянистых лилий,

цедящих дух медовым ароматом…

Предвестьем зорь вечерних, точно в бубен,

в диск солнца ударяли звонко птицы,

цикады пели… Но потом смолкало

все до утра, до нового предвестья,

лишь оставался тихий звон цикад.

Я выходил из дома, поднимая

с земли гирлянды вьющихся лиан,

сиреневые россыпи глициний,

но цвета видно не было во тьме,

лишь тяжесть влажная… Лишь в небесах

глаза пространства, звезд многоочитых

сады цвели, и пели над землей

безмолвья песнь… Что люди? – я был счастлив,

пока не осознал среди людей:

весь мир – пустыня…

 

«И я смеялся над самим собой,

над жаждой общества и пониманья,

то оказалась детская болезнь.

И я обрел спокойствие, узнав

в себе источник света. Этот свет

тогда был только углем потухавшим,

который – думалось – другой поможет

мне сохранить… И я услышал голос,

и руку, убиравшую со лба

серебряные пряди над чистейшим

и вечно юным ликом я увидел,

видение мелькнуло, точно отблеск…

Я понял: мне недоставало силы.

Ведь я не жаждал счастья, ничего

не жаждал для себя, быть может только

покой меня еще прельщал…

Но и желание покоя было

мне чуждо. Я не знал, чего еще

недостает моей душе, – и испугался,

что вдруг с исчезновением желаний

исчезну сам…

 

«И я исчез и посмотрел в себя,

и осознал в себе, что я бессмертен,

как Небо Духа, неуничтожим.

Я помню голос тот, мне говоривший

словами пробудившегося сердца:

«Люби. И скажешь, может быть, напрасно,

что сердце не выдерживает боли…

В любви невыносимо быть несчастным,

когда душа стремится все отдать.

И смерть придет не таинством неясным,

но жертвой, вновь осознанной, доколе

ты сможешь быть живым и благодарным

за то, что обретаешь благодать.

Пойми, отдача любит одиноких,

и их находит, как огонь лампаду,

и им неведомо, как он возникнет

и как поднимется над головой

жестоким нимбом тех ночей жестоких,

когда все чудится, что где-то рядом

предсказанное Духом станет явным,

соединяясь навсегда с тобой…»

Июль 2001.

 

Цветок посвящается (…) 1. …посвящать

 Автор: ПЯТЬ ПОЭМ

ЦВЕТОК ЦВЕТОК

                        Посвящается (…)

1.

    …Посвящать кому-то – значит думать все время

об этом «ком-то», предаваясь своему. И в разных

обликах «ты» проходишь передо «мной», и «ты»

уже не ты, и «я» уже не я, и круговерть эта – дан

ность Небес, не запутанных в себе и строго иерар-

хичных. И все это – игры Его, все это – жизнь Его

в нас и жизнь наша в Нем, а мы иномирцы на Зем-

ле, и – родные каждому камню, зверю, цветку…

Солнце, терпящее свой свет

опускалось вчера в мои ладони

за темным кружевом леса.

За темным кружевом леса,

за темными кружевами волос,

мятущихся по лицу его

скопищем ветра

и льнущих ко мне.

Склоняясь в листья мои,

ждало оно моего побега,

побега ввысь.

Солнце мое! каждый вечер я отдаюсь тебе,

и каждый вечер ты пьешь меня

глоток за глотком.

Насыться же мною, Солнце мое,

возьми голову мою в руки твои,

мой белый цвет в алую тень твою,

в свет льющейся благодати твоей…

отдохни на груди моей, Солнце мое…

Возвысся, Солнце мое!

Воскресни надо мной,

склонись надо мной…

Люди, вкусившие твой плод

теплыми руками чувствуют камни,

которые ты согреваешь.

Змеи, мудрые, как твои руки,

ласкающие меня,

пляшут в соитии.

Мир встречает тебя,

и он больше не одинок.

Грудь твоя нагая приникает к земле

и к моим губам.

Сердце твое – обитель моя,

и я проникаю его.

Евхаристия стихий длится в склонившемся небе.

Ты умираешь, и я лечу за тобою

и воскрешаю тебя в моих грезах

о тебе.

И когда я отчаюсь,

когда изойду по тебе слезами,

ты возвращаешься ко мне

в каждой капле росы.

* * *

Я не могу забыть тебя,

когда ты спишь.

Твой сон – подобие смерти и предвиденье ада.

Миры проносятся за мирами

в гулкой ночи,

как ослепшие совы.

То – власть их и время их.

а я хочу видеть глаза твои,

сияние глаз твоих,

но ты склоняешь голову в тьму

и отдаешь ей дыхание твое.

Земля целует открытое сердце твое,

темная земля.

Земля видит склоненное лицо твое

в своей тьме.

Я ведь знаю сердце твое,

пронзенное болью за всех,

и ты отдаешь его каждому.

И я молю за тебя Отца,

за тебя, за сына Его:

Отец мой! Отец всего сущего,

будь милостив к тем,

кто берет на себя так много…

Отец мой! Отец всего сущего,

протяни руку твою,

коснись ею сердца солнечного…

Пощади сына Твоего,

пощади того,

кто отдан Тобою за всех,

кто взял на себя это…

Отец мой! Ты видишь меня.

Стозвонные небеса с миллиардами солнц

видят меня Твоими глазами,

я же люблю только это Солнце,

ибо оно открылось мне.

И вот, оно – песчинка золота в небе моем,

и я беру его в ладони.

Оно дает мне свет сердца своего,

и оно верит мне.

И я знаю, оно может спалить меня

силой своею.

Пусть.

2.

В одном человеке для человека –

морская бездна,

и тысячи солнц в ней.

Они были друг для друга тысячу лет,

но так и не узнали друг друга.

Они – горы, в расщелине их рук

я пробивался

и был ими.

Я пробивался от их света

к свету моему.

Я учился у них.

В их закрытых глазах –

миры,

в губах их сомкнутых –

тайна,

которой нет выраженья.

Я бы хотел заплакать над ними,

но почувствовал себя Богом.

Боги не плачут:

они умирают…

* * *

Распластанный в земле как в книге жизни,

я летел над многими сотнями лет,

над веками Земли.

Тысячи глыб громоздились одна на другую

и падали в пропасть,

заполняя ее собой.

У каждой пропасти есть дно,

и дошедший до дна

знает это.

Не страшен полет,

страшно падение,

и летящий смотрит вниз

и чувствует камни.

Распластанный в земле,

я отрывался от земли.

И кто-то подошел и забрал меня с собой.

Он унес меня на своей груди под одеждой.

И вот я вижу, как камни стали жилищем,

похожим на светящийся муравейник.

Я смотрел в их окна

и сам жил в окне,

чувствуя солнце только через стекло.

Я уже не помнил себя,

а люди смотрели на меня

и называли другим.

Так я привык к их названию.

А Земля завихрялась в ядро,

в горячку нутра,

перечеркнутого осью.

Земля плыла и плыла,

неся на себе коробки домов,

людей,

их детей,

их матерей и отцов,

их нечеловеческие города…

И лицо мое многоглавое

припадало к стеклу

в поисках света моего.

И вот я оказался раздроблен

на множества,

и переплелся сам в себе,

ожидая себя.

Я слушал, а они говорили,

губы мои многоликие,

и их хор не пугал меня,

их шепот казался мне ветром.

Так говорили они:

«Ты – зимний цветок.

Быть зимним цветком –

редкость.

Быть застигнутым зимним дождем –

счастье.

Капли его теплы».

И Солнце протянуло мне руку свою

через стекло,

чтобы я не чувствовал себя разлученным с ним.

Но вихри зимние скрывали его,

и оно отворачивалось

от этого города

против воли своей.

И я не знал, что мне делать,

когда сердце заполнено до краев одним человеком

или одним солнцем…

Я заснул, зарывшись в листья свои,

и в тоске забыл его,

Солнце мое…

А во сне мне привиделось зеркало,

смотрящее само в себя.

Люди входили в него и выходили из него,

а я стоял неподвижно,

как алый факел,

как белый огонь,

и тоже смотрел в это зеркало.

И тогда я отделился от себя,

разросся

и заполонил собой все…

И везде я находил только себя

и плакал от своего

одиночества.

Тогда подошла ко мне женщина

и вырвала мой корень.

3.

Мир, чистое стекло.

Я считал это слепотой.

Были ли другие, такие, как я?

Забвение мое длилось шесть дней

и половину седьмого.

Я помнил голоса,

спускающиеся друг за другом вереницей

под землю.

Под землей странные звери с темными лицами

лизали свои лапы и медленно двигались,

как перетекающие тени.

Река под названием Стикс

была опрокинутым деревом,

льющимся соками

и истекающим в тьму.

Там были и люди.

Их плачущие глаза и сомкнутые губы

ласкали темные воды,

завихрявшиеся у своего

основания.

Звери лакали их.

И я увидел взгляд

сквозь туман,

взгляд, познавший страдание

и преодолевший себя,

и он был подземным солнцем.

Вокруг него роились малые духи

и пили его,

и становились искрами

в темной ночи.

Я приблизился к нему

и задал вопрос.

Я спросил: «Что мне делать?

Земля исходит паром в мутное небо,

люди склоняют головы и умирают,

и никто не знает его,

моего Солнца».

Я знаю его, – ответил мне взгляд,

и глаза закрылись.

И я не посмел больше спрашивать,

глядя в эти глаза.

И я смотрел на него и молчал.

Я знаю силу – говорили его глаза –

быть живым там,

где умирают.

Я знаю любовь

сострадать тем,

кого отлучили.

Я знаю власть

помочь им,

мятущимся в бездне,

пробудить их

светом великим,

зажженным в их собственных душах…

Ведь душе нужно знать,

что другие вокруг благородны

и высоки.

Что они добры и прекрасны.

Иначе душа отчается

и обвинит себя

в предательстве…

 

И я льнул к закрытым глазам его,

целовал их и плакал.

Брат моего Солнца – говорил я, –

подземный светоч,

отражение лица его,

утешься.

В мире существует множество солнц,

и ты знаешь их.

Но брат твой единственный,

разлученный с тобой,

отражение твое,

придет однажды к тебе,

и ты встретишь рассвет…

4.

Тонкий человеческий профиль,

освещенный огнем изнутри.

Я видел в его глазах

отречение.

Он был человеком, возросшим до неба.

И я увидел перевернутый лик неба

и опрокинулся в него

корнями вверх.

Пожары согревали мои уста,

и я грезил о нем,

о моем Солнце.

И я не знал, кто способен понять

эти грезы…

Только не лги.

Моими глазами ты не увидишь.

Ты растаешь в вопле моем.

Ты будешь калекой бежать по мосту,

и за тобой побегут толпы.

Они растопчут тебя…

Я не хотел этого.

Я не понимал

неизбежности этого…

И когда ледяными глыбами обрушился водопад,

Я не терялся и не прятался.

Я наблюдал.

Моими глазами ты не увидишь…

* * *

… с кем я мог примириться,

чтобы поверить себе?..

В стеклянных стенах до бесконечности преломляется луч.

Может быть, я знаю скрытую страницу жизни Его…

Может быть, Он был когда-то моим Солнцем…

А может, Он был тогда

ребенком преступника,

поправшего закон жизни и смерти

и воскресившего против воли,

и этим преступником был Он сам,

ибо не отделял себя от Отца…

Мягче, нежнее будь с ним,

со всем Его миром,

с прозрачным лицом Его…

Мягче, нежнее, как Мать,

суровая и нежная горная Богиня,

сошедшая в ад,

чтобы помочь

живущему.

Ибо тогда люди не знали о том,

что они – люди.

Тогда люди думали,

будто они – Боги.

Будь ласков и чуток,

как Отец,

облаком окутавший древнюю гору,

грудь Матери.

Ибо тогда я тоже не знал,

кто я,

и тогда мир не ведал о том,

что есть миры.

Будь милосерден:

с незнающими

иначе не поступают…

Кто ведает

слезы Матери,

слезы Любимой,

разлученной с Возлюбленным

на тысячелетия…

Плач этот – вечность,

и вечно собирать осколки,

давая законы

и отнимая беды…

Что тяжелее:

замкнув в себе ад,

ходить по земле,

или изведать землю,

и потом познать

Возлюбленную

в аду?..

Чьими руками и чьими крыльями

вознесется Душа Их?..

Мужчинам – возноситься в небо.

Женщинам – спускаться под землю.

На другой стороне земли – небо.

Так знали мои корни,

холодея в том небе.

Я видел землю лицом своим,

вознесшимся над землей.

И вот я увидел младенца,

собирающего цветы,

младенца- девочку.

Золотая птица летела над золотом

ее волос.

Она говорила самой себе сказку

об этом мире,

птица и человек.

Она пела золотым голосом песню

о своих детях,

птица и человек.

А дети ее были цветами,

и среди них был я.

Матерь проникнет сквозь свое чрево,

горячее чрево Земли.

Матерь подарит мне брата,

такого же, как и я,

или сестру,

такую же, как и я.

Алый светоч и белый огонь.

Алый костер и белый лик.

Алое солнце и белый снег.

Алая птица и белая тень.

Что-то стучится в сердце,

прося о ночлеге.

Я – часть тебя,

Великая Матерь…

И я стану тобой,

Великая Матерь,

чтобы забыть себя.

Деревья рождаются кронами вниз.

Реки текут из морей к истоку своему,

ибо щедры моря.

И когда море истечет реками,

и каждая река вернется в свою гору,

и каждая гора опустится в землю,

а земля замкнет свои руки,

тогда Небо сольется снова со своей вечностью,

со своей Землей…

И брат-сестра моя,

вьющийся стебель ее

из кожи земли

пробивался, как луч,

усилием,

нежным потоком…

Брат, или сестра, неведомый,

ты знаешь то же,

что знаю я.

Подними же голову твою

из шороха земли,

взгляни на Солнце…

Брат, или сестра моя,

я помогу тебе

восстать в это небо.

Но ты не нуждаешься в помощи:

ты мудрее меня…

И ты говоришь:

Я – лицо твое,

и я – сны твои,

я – настоящее твое

и будущее,

и просвеченная прозелень света.

Я – опора твоя

в этом мире,

единственном

для нас двоих.

Я спущусь под землю

и вознесусь в это небо

ради тебя…

И я не верил себе

перед чистотой твоей,

перед силой твоей

и мужеством твоим.

Я не верил в то,

что я живу

и что умираю,

что дышу и смотрю,

и не ведаю

никаких границ…

Но пришло мое Солнце

и убедило меня

в реальности моей.

Пришел только луч моего Солнца…

И я учил тебя

смотреть на Солнце,

не закрывая глаз.

Но твои глаза лучились солнцем изнутри

навстречу Светилу.

Брат мой, или сестра моя,

сокровище Небес!

Ты даришь мне то,

чего я не могу принять,

ибо я не достоин:

ты даришь мне жизнь свою…

Подари же жизнь свою Вселенскому Солнцу,

как сделал однажды я,

и оно охранит тебя.

Подари же жизнь свою Вселенскому Солнцу,

и мы вечность будем с тобой вместе,

брат мой, или сестра моя!..

Великий Дух, Вселенский Дух!

Ты изливаешь милость Твою на всех,

и никогда не иссякнешь.

Ибо Ты причина

и начало всего.

Корень мира в Тебе,

и мой корень в Тебе,

и никакая рука не вырвет его.

Ты даешь мне силу жить

и силу умирать,

и мудрость.

Возьми в ладони мое лицо

и прими сердце мое.

Я люблю Тебя.

Сила Твоя и мудрость Твоя

питают меня.

Солнце Небес! Ты окружаешь меня

дыханием Твоим,

биением Сердца Твоего…

Ибо, даже если расплетутся травы,

Солнце согреет их.

Даже если расстанутся люди,

Всевышний обнимет их.

Даже если пройдет это время,

время тревог и блаженства,

даже если покинешь меня,

Ты – всегда Любовь.

02 –17.03.2000 г.

 

Разговор с другом друг мой,

 Автор: ПЯТЬ ПОЭМ

РАЗГОВОР С ДРУГОМ   Друг мой, позволь говорить с тобой: может, тебе, как и мне это сможет души облегчить боль, снять напряженье в дрожащей струнеРАЗГОВОР С ДРУГОМ

 

Друг мой, позволь говорить с тобой:

может, тебе, как и мне

это сможет души облегчить боль,

снять напряженье в дрожащей струне.

Я не поведаю о беде,

и не стану искать ответ

там, где рождения отблеск, где

мы расставались на сотни лет.

И я не накрою праздничный стол,

мы праздновать не должны:

слишком много было сожженных сёл,

слишком много было войны.

Пусть же обычным, как этот день,

будет, как и всегда,

наше свидание после дел

и трапеза, хлеб и вода.

Если ты молод, будь мне брат,

если же стар – отцом…

Я не гадаю, кто виноват

в сказке с счастливым концом:

сказки мы знали совсем не те,

и не жалели о них.

Мы подходили к последней черте,

смотрели, как омут тих.

Мы оставались во тьме, в лесах,

чтобы себя понять,

чтобы ночами изведать страх

и побороть его, вспять

не возвращаясь, – только вперед,

туда, где кончался лес,

превращаясь в закат, и течением вод

несло нас с обжитых мест…

Мы измеряли собой беду,

перечеркнув пути.

Вслед нам безумный ветер дул,

силясь за нами пройти,

вслед нам срывались ветки с берез

и рассекали дождь…

Ты не запомнишь цвета всех гроз,

даже если под ними идешь.

Ты хотел видеть всю землю, мир,

будто летя над ним…

Это случилось в единый миг,

то, что в преддверье зим

мы испытали однажды. Знать

об этом тебе невмочь.

Ты все смотрел из окна на гать,

следя, как спускалась ночь…

Ночи той облик тебе знаком

до боли сердечных вен,

и ты не подумаешь больше о том,

что было бы, если бы плен

не кончился, если бы ты не мог

снова заговорить…

Что было б тогда – знает лишь Бог,

когда пресекает нить.

 

Прости, что язык так косен и нищ –

тайны в нем нет никакой.

Только лишь временных наших жилищ

не обретенный покой.

Только прошедшего гулкий звук,

как по пустому дну.

Холодно, темень на всем вокруг,

если в себя заглянуть.

Нынче совсем не те времена,

хоть и похожи дни.

Утром туманы стоят как стена,

как воспоминанье о них;

дней тех неведомых голос слаб,

как отражение лун,

и ни господин, ни его раб

не знает тех дней канун.

Может, ошибки вытоптан след

в поле других вестей.

Мы их не ждем, и для нас их нет,

как писем не ждем и новостей.

Слушай же голос ветра в ветвях,

за которым скрывается стон,

Он не покинет тебя в твоих снах,

и ты знаешь, как вечен он.

Так разведи на полу огонь

в полукруге камней очага.

Будет легок и краток твой сон,

сойдя на души берега.

В этом сне ты увидишь алый свет

и игру огнецветных птиц.

Пламя прольется, стирая след,

и, не найдя границ,

оно откажется бунтовать

и ляжет покорно ниц,

и не придется уже срывать

печать с непослушных страниц…

Если мы будем как лён белы

и, как раскаявшийся, мертвы,

ангелы на острие иглы

соберутся гнездо вить.

Средневековую сказку о них

мы как о себе прочтем.

Ты прости, что нет сил о другом говорить

под этим вечным дождем…

Ты не бойся. Для времени смерти нет,

для вечности тоже – нет.

И если нам только узнать ответ

на вопрос, что в глубинах Вед

Бог задает ученику,

как загадку – ребенку мать,

мы бы бросали игральный куб,

чтобы себя проиграть.

Ведь, даже на карту поставив все,

не обратившись вспять,

мы все равно с тобой унесем

то, что нельзя нам брать,

и, даже опомнившись от обид,

мы заглянем туда,

где некого больше во всем винить,

когда обретаешь дар.

 

Самое легкое – это бунт

перед Его лицом.

Нас соберут, как единственных, в путь,

мы же считаем, что это сон.

В этом пути мы не знаем мер

нашим застылым дням.

Ты сохрани как на память меч

в драгоценных ножнах ран.

Если ты помнишь – будь одинок

и не о чем не жалей.

Твоим собеседником будет лишь Бог

в цветущих пространствах полей.

Твоим пристанищем станет мир,

а не один дом.

Если же путь тебя утомил,

не вспоминай о нем.

Снова стань, как младенец, наг,

снова с первого шага начни,

и на перекрестье увидишь знак,

в который сплелись огни.

Тот знак – безразлично, чем будет он,

только бы он был.

И будешь стоять, на всю жизнь пригвожден

к земле глазами светил.

И ринется вспять колесница лет,

звеня колокольцами дум,

а вечный старик подаст совет

в небесах прародителю душ.

Когда б ты знал, что придется стерпеть

и что – навеки забыть!

Ведь жизнь прожить, как и песню спеть –

не то, что время остановить,

не то, что застольем встретить смерть

и до крыльца проводить…

И колокол будет с башни смотреть,

затихнув, не в силах бить.

Много ли нужно, чтоб поразить

врага, или чтобы изведать плен,

когда сквозь ребра ветер сквозит,

запутан в тенетах измен,

и если скатиться пылью со стен,

не оставляя взамен

защиты, до основания вен

почувствовать множества жизней крен? –

Ведь это случалось уже не раз,

и не однажды судьба

не отводила безумных глаз

от пыточного столба.

И если ты не боишься мук,

в горниле огня ничей,

тебя уже не потревожит стук,

пробившись сквозь сон, твоих палачей.

Но страх – за будущих – все же есть,

за то, что случиться может и впредь,

что станут снова костры гореть,

что снова заблещет медь,

что будут гоненья, болезнь, война…

Я пытаюсь судьбу об одном умолить:

чтоб иметь силу делать то, что должна,

иметь возможность творить.

Только бы, снова изведав дно,

в горе не выдать чувств,

и даже под пыткой помнить одно:

не дай мне, Боже, дойти до кощунств! –

Друг мой, позволь говорить о том,

и за откровенность прости.

Но по этой земле – во весь окоем –

всюду кресты, кресты…

Может, я стану спокойней, узнав

о жизни других людей.

Может быть, друг мой, ты все-таки прав,

благословляя день,

ведь это привычка – от бездны дна

не отводить взгляд.

Может, я все-таки не одна,

может, нас всех хранят.

Знаю, причины есть и теперь,

чтобы благодарить.

Мне не однажды открыли дверь,

не раз протянули нить.

Знаю, спасали меня не раз,

и не сужу ни о чем.

Нас укрывают в смятенья час

за хранящим плечом.

Мы вместе сражались спина к спине,

но позволь принять свой последний бой,

сказав: если ты доверяешь мне –

не заслоняй собой.

Память? – Ты знаешь, она сильна,

это двойная жизнь.

Ты знаешь, как непреклонна она,

чтоб без нее обойтись.

Все же, не замыкаясь на ней,

прошлого не теребя,

и в круговерти сегодняшних дней

можно стать человеком, познавшим себя.

Взойти, не надеясь, на гору дней,

и не смотреть вниз,

и не считать упавших камней,

когда рвется в ничто мысль…

 

Если разбудишь потухший вулкан,

он закипит втрое сильней.

Если заденешь заживший шрам,

станет еще больней.

Разбередить так легко беду,

чтобы она пришла.

Если родится солнце в аду,

оно не запомнит зла.

Оно пройдет свой извечный круг,

заставив сам ад цвести.

Это помнить надо, мой друг,

на каждом шагу пути.

Благодати не уберечь,

только достойным послав: она

льется везде, как льется речь,

как поток, как волна.

И думаешь часто: зачем весь мир

лелеять подобно тем,

кто отвергнет его варварский пир,

всю непрочность его систем…

Боже! Зачем в предпоследний миг

Ты все же остался здесь,

здесь, где мятется нестройный крик

и заглушает весть,

где без разбора, без чести, без

воли людская муть…

Но милосердие есть у Небес,

и невозможно вздохнуть

при таком напряжении. Видит Бог,

миру нужна мечта.

И неизвестно, чью душу в залог

потребует пустота.

Я видела сон однажды, мой друг,

и не могу забыть:

кто-то спустился на адский круг,

чтобы Его врага простить.

Враг этот сжег себя дотла

и возродился вновь,

чтобы из сердца его текла

новая, светлая кровь.

А в космосе духи вершили суды

на перекрестье звезд,

и то, что исчезло, как едкий дым,

новой звездой родилось,

чтобы пройти от начала рек

к морю слиянья душ,

и реки в нем соединятся навек,

одолев жестокую сушь…

Ты слышишь музыку? –

Я думала, что жаль,

когда за звуком звук она преходит,

когда порыв «остановить мгновенье»

противоречит жажде длить поток

         в душе раздвоенной,

а музыка творит свои миры,

как кружево, как дым… Лучи вселенской лиры

дробятся в звуки, нисходя от струн,

как бы на дно великого колодца.

Миры умрут, как звуки, исчезая,

ведь каждый мир не более, чем звук,

а музыка все длится, будет длиться

и не прейдет, пространство преломляя

в себе, преображаясь – и оставшись

         Все той же… Отче, позволь,

не отвращаясь, не отводя взгляда, –

         чтобы утишить стон Земли,

этой трагической ноты ее торжество и печаль,

         странную быль, – позволь,

что бы отныне и впредь ни случилось,

         все претерпеть,

в сердце вместить мировую боль, –

         отныне и впредь…

         Дай мне помочь

          поднять и сберечь, –

это не важно, по мере сил или нет,

это не страшно, ведь не остановишь

          течения звуков,

не исчерпаешь гармоний миров благодать…

          Только б отдать

из недр планетарных – в Твои берегущие руки –

души детей нерожденных, души ушедших…

         В поблекших полях догорает свет.

         Склонившись, чтоб сжечь их,

         прошедшего полупрозрачные тени,

         я отправляюсь прочь,

         туда, где уже не приветишь друга,

         где начинается ночь,

         где алого пламени бледный след

         отразится в заре,

         где мы преломили предвечный хлеб

         у истока рек,

         чтоб, не осуждая, не бередя

         тех, кто лишился сил,

         донести свою ношу, и уходя

         благословить мир.

Август 2001, октябрь 2001.

 

 

 

Глава хххуiii водопад редко я

 Автор: ПЯТЬ ПОЭМ

ГЛАВА ХХХУIII Водопад     Редко я вижу брата глаза, И не могу наглядеться в них, Редко, раз в день, мне приносят рис В каменной чаше, и чашу водыГЛАВА ХХХУIII

Водопад

 

 

Редко я вижу брата глаза,

И не могу наглядеться в них,

Редко, раз в день, мне приносят рис

В каменной чаше, и чашу воды.

Я выходил и смотрел на них,

На них, на тихие облака,

И чаши их, полные света,

Мне говорили о том, что я

Скоро увижу других людей

Лица, лица идущих в толпе,

Когда войска соберут на бой,

И каждый воин оставит мне

Перстень и бусину. Этих вещей

Мне хватит, чтобы дождаться их.

И когда легли облака

На горную цепь, на хребет Земли,

Я вынул из складок цитру свою

И начал петь.

 

Я тихо пел, играя себе

На цитре гимн, и ты засыпал.

Я видел тебя, когда ты спал,

Брат мой, ты спал, устав от дня,

Положив мне голову на плечо,

И я боялся тебя разбудить,

Боялся взглянуть в лицо тебе,

Когда его омывал закат.

Я видел тебя, когда ты рос

И взрослел, я видел, как ты пришел

На Землю в свой срок, и этих строк

Свидетельство говорит о тебе.

Потом века разлучили нас,

Мы родились в разных домах

И странах, и было странно мне

Снова услышать возглас твой,

Возглас приветствия не мне.

И я ответил на возглас твой,

И снова за днями тянулись дни,

И снова я помнил, и только память

Мне напоминала о тебе.

Я стал отцом троих сыновей,

Я старцем стал, и родился внук

И правнук, а ты, – ты был далеко,

И я не думал о тебе.

И вот я увидел тебя у дома

Моих соседей, и рос дикий плющ

У двери их, рядом с которой

Ты стоял и прощался с ними,

Так задумчив, светел и скорбен;

Но я увидел в тебе усталость,

И потому предложил помощь,

Еще не зная, что это ты.

     Я хотел увести тебя в дом,

Но ты отказался и снова молчал,

И я сказал: «Там, у подножья

Горы есть чистый родник,

Водопад, где жил когда-то отшельник;

Пойдем к тому месту, может, оно

Унесет твою тяжесть».

«Что может вода против огня? –

спросил меня ты, – его утолить

не в силах ни холод, ни хворост, ни хлеб.

Но я пойду с тобой к роднику».

     И вот мы прошли эвкалиптовый сад,

И рыжих сплетения орхидей

Смотрели нам в лица, когда мы шли,

Отражаясь в соцветьях, как солнце в луне.

Тот сад бросал нам пятнами свет

Меж листьев и душ ледяных цветов

Магнолий прямо в колодцы глаз,

И тонули они в глазах.

А небо сыпало гроздья стрел

Лучей, разноцветных, как детский сон,

И радуги их терялись в травах,

Даря себя неизвестным тварям.

Родник вдалеке напомнил мне снег

В этом жаре полупрошедшего лета.

Я проводил тебя ближе к нему,

А сам отошел обратно, к камням

И лианам. Я складывал песнь

О том, что сегодня увижу в тебе.

     Я пел о тебе, что ты вошел

В поток родника, как душу вод,

Что ты смотрел как в зеркало в тяжесть

Влажных камней, блестящих как солнце,

Что ты прекрасен и молод, как

Вечное, вечно встающее солнце

Рассвета, что ты, как оно, знаешь ночь

И рождаешь день, когда поднимаешься

На горизонт, чтоб раскрыть свою душу

Навстречу мирам и навстречу судьбе.

Хрустальные капли разбились в пыль

На твоих плечах, оставив свой холод

В тебе и обратив его внутрь

Тебя, подобно серебряным искрам.

Я видел, как светится сердце твое,

Принимая драгоценные камни

Их, этих струй, этих капель, нанизанных

На тонкую леску луча.

     И сердце твое укрылось под ними,

Как укрывается свет пустоты

Под хрусталем и алмазами чаши,

Что обнимает доверенное

И хранит его. Чаша пуста,

Но свет хранит.

     Ты не заметил, как твой огонь

Замер в вечном потоке своем,

Как он обручился с сестрой своей,

С вечно бегущей водой.

«Пойдем, – сказал я, – пойдем в леса,

В наш дом, в наше Солнце. Пойдем туда,

Где ты потерял однажды перстень

И бусину, на которой

Выбито тайное слово. Пойдем.

Потом я приму твою благодарность,

Не сразу…» – Ты будто очнулся от сна.

Ты будто вновь родился в свет полдня

Из тьмы, и увидел, как он восходит,

Восходит юного солнца диск.

И я увел тебя далеко

За горы, за розовые холмы,

За бархат колышимого ветром леса,

За сумрак и сон к горящему дню.

Потом ты вспомнил и этот час,

И этот родник, и это небо,

Ты вспомнил небо так ясно, как будто

Оно остановилось навек

Подобно вспышке в глазах.

Мы снова расстались.

    И вот теперь о тебе пою,

О том, как ты увиделся мне,

О брате неведомом, о расстоянье,

О водопаде, о небе над миром,

О звездах, что днем не видны, –

Я, Летописец, носивший когда-то

Имя Рабиндранат.

 

12.2001; 20.01.2002.

Маленькая поэма возьмешь ли на

 Автор: ПЯТЬ ПОЭМ

МАЛЕНЬКАЯ ПОЭМА Возьмешь ли на руки осколок луча, чтобы его качать, поранишься зеркалом невзначай, останется печать, - не разберешь, о чем кричали чайки, огонь топча, плывут облака в бесконечной печали, пробил их час, – обрывки их призрачных ожерелий овеют сомкнутые векиМАЛЕНЬКАЯ ПОЭМА

Возьмешь ли на руки осколок луча,

чтобы его качать,

поранишься зеркалом невзначай,

останется печать, —

не разберешь, о чем кричали

чайки, огонь топча,

плывут облака в бесконечной печали,

пробил их час, –

обрывки их призрачных ожерелий

овеют сомкнутые веки.

В горло разбуженной белой свирелью,

как гроздью сирени

с мокрой ветки

тычется, точкой пройдя иглы

острие, шпиль колокольни.

Мы были тогда так малы,

что вспоминать больно…

Туман в мутном мареве скроет лик,

зарыв его под крепостной стеной,

простертого утреннего крика,

выброшенного волной.

У моря, где солнце нагое горит,

они не в силах разбить оков,

изваяния, камни живые, цари

многобашенных городов,

неподвижно лежат с основанья времен,

будто это было вчера,

шестеро братьев, погружённых в сон,

и седьмая сестра.

 

«Терпением голос сжат как обручем,

когда венец из него куют.

То, в чем хранят, темнее и проще, чем

то, из чего пьют.

Терпением выбита будто молотом

вязь там, где дрожит скала,

и гранью гладкой на камне сколотом –

зеркала в зеркалах…

Может быть, снова поддашься на ложь,

чтобы себя простить,

снова покаешься, и обретешь

пепел, песок в горсти, –

так будешь царем, умирая засветло

каждый божий день…

Останься волной, что по краю дорог стекла,

в закрома гордыню безумную день, –

разбудишь вселенную криком заспанным,

разбередишь тло…

Дороги твои, как одеялом застланным,

прахом снегов до лощин занесло.

До морщин добирается ветхий снег,

забивается в рукава, –

разве можно еще в такой холод сметь

говорить слова…

В ледяных торосах заперты вихри,

они молчат о том,

что люди, как рыбы, лгать привыкли,

хватая воздух открытым ртом.

Им ничего не осталось

в их тоске ожиданья неизвестно чего.

Их жалость жестока, она – та же ярость,

жадная, как воровство.

Но израненной птицей падёт благодарность

и отразится внутри,

там, где отчаянья самая малость

не затухая горит

и порождает тот свет, откуда

тянутся к небу десятки воль,

чтобы из тьмы, уподобясь чуду,

солнце взошло над головой…

Каждый божий день умирать в родах,

слушая волн рыданье,

лежать и смотреть, как год за годом

облака изменяют свои очертанья,

слышать свой стон в отблесках льдистых

и затихать к ночи…

Века шпили башен города высекли

из комьев почвы.

Помнить, как земли вздымались шатрами,

в трещинах их все дробилась тьма…

Меряет мир бесчисленными шагами

расчетливая зима.»

         Шпиль башни, под солнцем растаяв, как лед,

будто лезвие сталью, блеснет впереди.

Стоном светило дневное взойдет:

я не могу, Господи! –

Белым безумием бега вдали,

там, на краю земли,

в льды перевернутые вросли

гигантские корабли.

Только волна, будто лишь вчера

родилась, все шепчет о них,

о братьях, что спят, а седьмая, сестра,

их сон хранит.

Ветер промчится всадником, как

воспоминания их.

Братья спят, а сестра все глядит в облака,

голос ее в их обрывках затих,

и жадными ртами целует прибой

клочья алого платья ее,

будто этим хочет утишить боль

море северное…

       У изголовья лягут века,

как на подушку рука.

Царям не очнуться от грез, пока

в небе плывут облака.

8-9.08.2001.