Поздний перелет стоит июнь. с

 Автор: Михаил Яснов

ПОЗДНИЙ ПЕРЕЛЕТ Стоит июньПОЗДНИЙ ПЕРЕЛЕТ

Стоит июнь. С утра до ночи

летит на землю тощий дождик.

Висит над вымокшим газоном

дурман проснувшейся травы.

У нас на кухне, между окон,

соседки держат голубенка:

он полинял немного к лету

и стал, как снег вчерашний, бел.

Вчера, вчера… Вчера лишь только

я целовал твои ладошки –

сегодня на моей ладони

пора читать следы судьбы:

как будто птица постояла

одною лапкой – и взлетела,

а на ладони – отпечаток,

как на снегу или песке.

Вчера я видел: птичья стая

куда-то к северу летела.

Пожалуй, время перелетов

уже закончилось. Она,

как я, от времени отстала

и наверстать стремилась лето.

Я не стремлюсь: я днем вчерашним

еще живу, еще дышу…

Вчера я был в гостях. Профессор

сидел, нахохлившись, под лампой

и медленно лущил орешки

ядреных истин. А кругом

птенцы веселые резвились,

и одинокий пролеталец

кричал: «Пора!.. Настала осень!..

На юг!.. На юг!..» И улетел

в окно. У нас июнь. Профессор

открыл пошире обе рамы.

Стучал будильник о решетку

железным клювом. На стене

в стеклянной клетке птица Гете

чуть слышно пела по-немецки,

и по-английски птица Байрон

ей отвечала сквозь стекло.

И птица Хлебников свистела,

и птица Гельдерлин звенела,

и, заглядевшись на окошко,

молчала птица Пастернак…

Где ж ходит он, веселый Дидель?

Давно в Тюрингии медовой,

давно в Саксонии сосновой

травой тропинки поросли…

Профессор медлил. Понемногу

он распахнул за клеткой клетку –

и разлетелись наши птицы,

и полетели кто куда.

И птица Рильке взмыла в небо,

и птица Брехт пропала в тучах,

и опустилась на плечо мне

седая птица Мандельштам…

Как шумно в мире! За стеною

прошел на цыпочках котенок.

В буфете звякнули стаканы.

Из крана капнула вода.

Профессор встал, расправил крылья

и полетел вдоль книжных полок,

и я, следя за ним, увидел,

что он, как снег вчерашний, бел.

Меж тем, мои соседки кормят

пшеном отборным голубенка.

Мне пишут ворон и синица,

и даже старый какаду.

А ты, по-прежнему, – ни строчки.

А куры, индюки и гуси

уже с утра опять горланят…

Ни рук твоих, ни губ. Тоска.

Пора! На улице все так же

мурлычет дождик. Спозаранку

проглянет солнце и начнется

обычный день. Часу в шестом

засвиристят в листве собратья.

Ни губ твоих, ни рук. Пожалуй,

пора на север. Догоню ли

ту птичью стаю?.. Но куда,

куда же мне лететь?

1974

 

Часть 11. * * *

 Автор: Михаил Яснов

Часть 11.

* * *

«К тридцати мы забываем науку…»

          Андрею Чернову

К тридцати мы забываем науку,

которой нас обучали в детстве:

не хныкать, не ябедничать, не трусить.

Чуть что заболит – начинаем охать,

на соседа показываем пальцем,

от зависти к чужим игрушкам

готовы их сломать, похитить.

К сорока нас обуревают страхи,

детские массовые психозы:

за каждым углом нас поджидает

зыбкая тень папаши Фрейда.

Инфантильная меркантильность

перелопачивает судьбы

в грезах о наследстве, о кладе.

К пятидесяти, когда начинает

медленно вымирать поколенье,

тянешь на себя одеяло,

примеривая к себе чужие

письма, поступки, порывы, болячки.

А в зеркало пальчиком грозится

поздняя наука детства.

1990

Пригород деревья в железных заплатах,

 Автор: Михаил Яснов

ПРИГОРОД Деревья в железных заплатах, как древние рыцари в латах, стоят, охраняя дворецПРИГОРОД

Деревья в железных заплатах,

как древние рыцари в латах,

стоят, охраняя дворец.

Хоронится в кронах крылатых

военный свинец.

Листва на дворцовом асфальте,

как блеклая память о смальте

старинной, о ярких панно.

Вот-вот из тумана Ринальди

появится. Но

не встретиться нам, и – насмарку

вдвоем променад у пруда.

Мой путь только краем по парку,

а дальше – туда,

где в улочке, тихой и сонной,

вблизи от дворцовых оград,

за скромной калиткой казенной

стоит интернат.

Здесь запах не школы – лаванды.

Здесь блеск и покой – на виду.

С путевкой бюро пропаганды

на встречу иду.

Задиры, друзья, первоклашки,

тычков и подножек парад!

В чернилах носы и кармашки,

где ручки лежат.

Но, прячась за узенький стволик

души семилетней, – как тать,

меня стережет алкоголик:

отец или мать.

И вдруг осекается детство,

и плечики падают ниц,

и смотрит тупое наследство

из бедных глазниц.

…Трава, точно выцветший гарус.

Застыл у газона «Икарус».

И сын Альбиона идет,

подняв объектив, точно парус,

у людных ворот.

Спешит он, до чуда охочий.

Еще бы! Пленил его зодчий.

А я оглянулся назад:

два лика земли моей отчей

друг в друга глядят.

1980

Воспоминание о глебе сергеевиче семенове

 Автор: Михаил Яснов

ВОСПОМИНАНИЕ О ГЛЕБЕ СЕРГЕЕВИЧЕ СЕМЕНОВЕ Глеб Сергеевич Семенов на крыльцо выходит рано посреди осенних звонов и эстонского туманаВОСПОМИНАНИЕ О ГЛЕБЕ СЕРГЕЕВИЧЕ СЕМЕНОВЕ

Глеб Сергеевич Семенов

на крыльцо выходит рано

посреди осенних звонов

и эстонского тумана.

Как под гулкий купол храма,

он под ветви леса входит.

Что он делает так рано?

Он Хайяма

переводит.

Под ногой бурчит болото,

паутиной полон ельник –

все пророчит, что работа

вновь не даст ни благ, ни денег.

Но мудрец восточный бродит,

как вино по жилам, яро, –

и, хмелея, переводит

Глеб Сергеевич

Омара.

Прибалтийской влажной далью

мчатся кони из тумана,

и ладони режет сталью

жаркий ветер Хоросана.

За грядущее расплата –

этих строк скупые крохи.

Сладким ядом рубайята

переполнены

эпохи.

На гончарном быстром круге

оседают дни за днями.

У столетий пахнут руки

медом, кровью и цветами.

Но душа весомей плоти,

тише вздохов, громче стонов…

Не случайно ходит-бродит

Глеб Сергеевич

Семенов.

1973, 1983

«избавив себя от…» избавив себя

 Автор: Михаил Яснов

«Избавив себя от…»

Избавив себя от

моего старения,

получила взамен веселое оперение,

которое, очевидно, тебе идет.

Разбавив немецкий умляют

французским аксаном,

английскую речь уснастив эмигрантским сленгом,

на плывущем русском (меня умиляют

слова, что манят прошлогодним снегом)

легко подпевать осаннам –

следом, следом!

Куда же вам плыть на этом русском, в какие дали,

хором ли, вразнобой?

Когда-то вела свое соло – пой, птичка, пой!

Голос пропал.

Голоса пропали.

Избавив себя от

общего праха,

в кого же ты превратилась, вещая птаха?

В вещь. В перелет.

Голоса уже не имеют значения.

Все, что хотела, – спето.

Пора заняться собой.

В интернете всегда интерлето.

Пой, птичка, пой.

1999

* * *

Сегодня руки у рыб кривы.

 Автор: Михаил Яснов

СЕГОДНЯ Руки у рыб кривыСЕГОДНЯ

Руки у рыб кривы.

Рыбы – народ мирный.

Строем идут рыбы

лечь на песок жирный.

Рыбам гулять негде.

Рыбам теперь горе.

Рыбы живут в нефти,

ибо кругом – море.

Птицам весь день спится –

свет над землей слабый.

Словно слепцы, птицы

пробуют мир лапой.

Не говорит с ними

небо в ночных звездах.

Птицы живут в дыме,

ибо кругом – воздух.

Стойко плывут рыбы.

Птицы летят стойко.

Вот я и жив, ибо

люди кругом – только,

бедам чужим вторя,

душно порой, слепо…

То ли пора в море,

то ли пора в небо.

1979

«мы выросли на лагерном жаргоне…»

 Автор: Михаил Яснов

«Мы выросли на лагерном жаргоне…»

Мы выросли на лагерном жаргоне,

и куклам телеотроческих грез –

Телевичку, Гурвинеку, Жаконе

нас перевоспитать не удалось.

Уже с утра дворовые словечки

вздымали пыль, замешивали грязь,

и деревянный чижик на дощечке

взлетал, на всю округу матерясь.

Родная речь – чердачная воровка

пихала в сумку стибренную кладь.

Чернильная вросла татуировка

в измученную школьную тетрадь.

Мы, как слепцы, указкой в карту тыча,

шагали вдоль лесов, полей и рек,

и низкое, как старт, косноязычье

нас отправляло в праздничный забег.

Беги, беги под стук секундомера

по дантовым кругам родной страны,

где речи пионера и премьера

в своей беспечной скудости равны.

Беги, беги, рассчитано толково:

мы все такие – я и сам такой! –

чтоб от одышки не сказать ни слова,

лишь на бегу махнуть на все рукой.

1989

Памяти фестиваля поэзии что-то было

 Автор: Михаил Яснов

ПАМЯТИ ФЕСТИВАЛЯ ПОЭЗИИ Что-то было упущено в восемьдесят восьмом – в тот непредвиденный год, когда начались разъездыПАМЯТИ ФЕСТИВАЛЯ ПОЭЗИИ

Что-то было упущено в восемьдесят восьмом –

в тот непредвиденный год, когда начались разъезды.

Белый свет оказался не просто беглым письмом,

но буйной розой ветров, осыпающих норды и весты.

Что-то было упущено, а что – теперь не понять.

Мир начинал делиться на образы и подобья.

Две стороны света превратились в четыре и в пять,

а шестая часть обернулась простою дробью.

Что-то было упущено – словно легкая нить,

там, в лабиринте, и тщетно шарить по стенам.

Что-то надо было запомнить, сохранить и не обронить,

но гнездо, когда пригляделись, было холодным и опустелым.

Птичка уже вылетела – так с тех пор и стоим

на разудалом фото, в Гренобле, над быстрым Изером,

еще не зная, что ничего не запомним, не сохраним,

кроме оглядок, фрагментов, обрывков, исписанных блеклым и серым.

А как все искусно выстроено – и за спиной обрыв,

и безоглядная даль, которую не измерить!..

Но что-то было упущено. Так возникает миф –

сладкая сказка, в которую горько верить.

1998

Проза памяти мина исаевна дикман,

 Автор: Михаил Яснов

ПРОЗА ПАМЯТИ Мина Исаевна Дикман, незабвенный редактор, в начале семидесятых мне говорила веско: - Если вы хотите, чтоб книга ваша вышла, выкиньте все посвящения, эти альбомные штучкиПРОЗА ПАМЯТИ

Мина Исаевна Дикман,

незабвенный редактор,

в начале семидесятых

мне говорила веско:

— Если вы хотите,

чтоб книга ваша вышла,

выкиньте все посвящения,

эти альбомные штучки.

Глеб Сергеевич не обидится,

Борис Яковлевич тоже,

а уж Ефима Григорьевича

и вспоминать неуместно…

В начале семидесятых

мне до того хотелось

быть со всеми, рядом,

с друзьями, с учителями!

Глеб Сергеевич умер.

Борис Яковлевич тоже.

Ефим Григорьевич превратился

в почту с оказией,

в беглый почерк.

Вот и Мины Исаевны нет на свете,

и книга, конечно, так и не вышла.

Ходит-бродит по дому

русская культура,

гасит настольные лампы,

запирает покрепче двери,

уходит, исчезает,

и только остается

прапамять,

запамять,

проза памяти,

проза памяти посвящений.

1990

Часть 10. * * *

 Автор: Михаил Яснов

Часть 10.

* * *

«Среди руин жужжит незваный шмель…»

Среди руин жужжит незваный шмель

и вспугивает сонную истому.

Перевернулся свод, как колыбель,

и спящий ангел выпал на солому.

Он так лежит уже который век

среди созданий каменного сада,

и некому поднять его наверх

и колыбель перевернуть, как надо.

Он мог бы плыть, веселый и живой,

в ковчеге, утонувшем в райских травах.

Но спит. И под разбитой головой

рыжеет мох, как два пятна кровавых.

1997