Светлое будущее. поэма третьего тысячелетия

 Автор: ТРИ ПОЭМЫ

СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕСВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ.

ПОЭМА ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

 

ПРОЛОГ И ПОРОГ

Сама постановка вопроса абсурдна

И кажется признаком юмора злого,

Когда развивается быстро и бурно

Всемирное царство Тельца Золотого.

Торговые центры соборов превыше,

Они и Хеопса за пояс заткнули.

И Тьма шепчет на ухо: «Тише вы, тише…

Забудьтесь в моем усыпляющем гуле…

Я Свет, а не Тьма… Я сверкаю огнями…

Смотрите, как ночи в меня приоделись…

Земному земное… Летая над вами,

Дарю вам земной неразумности прелесть…»

И там, где шептунья над миром промчалась,

Даются желанные койки сонливым.

И вот уже слово упырское «АЛЧНОСТЬ»

С экранов ТВ бьет по сердцу разливом.

И, Библию вывернув вмиг наизнанку,

С экранов приходят в дома лжепророки

И всех приглашают на общую пьянку,

Где могут участвовать все лежебоки.

К ним с лаской потом подкрадется старенье

И мягко утащит подальше от Бога.

Но есть и такие, кто выбрал прозренье,

Кто в полном сознанье стоит у порога.

Порога, который когда-то слыл Божьим,

Да в общем, таким и остался в итоге

Для тех, кто в душе кое-что подытожил,

Чего б не хотели фальшивые боги.

Бог хорошо рифмуется с порогом,

Ну а порог рифмуется с прологом.

Пролог не эпилог, а потому

Он для того показывает Тьму,

Чтоб отказать ей в праве на сюжет.

Пускай она поплачется в жилет

Владыке своему с хвостом крысиным.

И если есть упырство, быть осинам,

А значит, и обструганным колам.

А значит, Свет еще вернется к нам

И будущее светлым наречет.

И как бы ни был хитроумен черт,

На нем всегда прокатится Вакула.

И пистолета воровского дуло

Спасует пред архангельской трубой.

Стоит Христос с закушенной губой

И до поры, до времени молчит.

Но пьедестал Тельца из черных плит

Предчувствует удар стрелы небесной.

И бык готов забиться в угол тесный,

Но мощь изображать обязан он.

И потому охотничий сезон

Быком объявлен на неспящих всех.

И за нетемность можно без помех

Последовать примеру сэра Мора,

Что выдумал средь водного простора

Свой остров и Утопией нарек.

И этот остров-призрак, словно рок,

Висит над Тьмой и над Тельцом рогатым.

И можно стать смертельно виноватым

За веру в правоту островитян.

Итак, вперед! Сигнал охоты дан!

Но так же дан сигнал сопротивляться.

И если есть понятье «святотатца»,

То, стало быть, и святость быть должна.

Брось мне цветок, Небесная Жена!

Бессмертную пошли скорее розу.

Пусть черный мир тотчас же встанет в позу

И надо мною будет хохотать.

Сквозь хохот я скажу ему опять,

Что будущее наше будет светлым.

А потому да здравствует пролог!

А потому да здравствует порог!

 

1.

Я

Товар словесный нынче слишком бросов.

И если доморощенный теософ

И полудоморощенный пиит

Переустроить целый мир грозит,

То это в лучшем случае забавно.

И все-таки душа, как Ярославна

По Вечности летит-летит зигзицей.

И ничего не сделать с этой птицей,

Душа бессмертна, сколько ни пали.

И рядом с нею мчатся корабли,

Что строились на верфях Атлантиды.

Меняются галактик разных виды,

Но неизменен Высший Абсолют .

И главная загвоздка будет тут.

Когда я ничего не знал о Братстве,

Которое в Тибете существует,

То я на самом деле знал его

По праву прежних древних воплощений,

Но это знанье билось в скорлупу

Яйца, снесенного в эпоху эту,

Отмеченную Тьмою и Тельцом.

И потому так долго скорлупа

Бессмертного птенца не выпускала,

Но вынуждена выпустить была.

И маленькое «я» с большим слилось.

И я услышал, как земная ось

Скрипит, меняя угол поворота.

И мне тогда сказал незримый кто-то,

Что кровь инопланетная во мне

Сейчас готова к миссии вполне.

И я, который жизнь прожить хотел

Средь самых разных, самых праздных дел,

Имея славу, дом, секретаря,

Увидел, что меня зовет заря,

Заря, что «светлым будущим» зовется.

Невидимая нить все дальше вьется,

Ведет меня по дебрям лабиринта.

А сколькими земля была изрыта,

Кто в лабиринте шел без нити той?!

Их кости стали почвою крутой.

Сколько читателей у меня?

Можно их перечесть по пальцам.

И количество книжек моих

Не требует хитрого счета.

И премии, что получать довелось,

Вручались не Нобелевским комитетом.

И в Переделкино у меня

Нет двухэтажной дачи

И даже одноэтажной нет.

Зато разрешается мне

Иногда восходить на башню,

Где Семеро Неземлян

Стоят людей миллиарда.

И счастлив я, что они

Знают и любят меня!

И с башни незримой Их

Особенно ясно видно

Светлое будущее Земли,

Хотя сама по себе Земля

Для меня, как пушечное ядро,

К которому я прикован

Моей справедливой Кармой.

А я хотел бы летать

Не только своей душою,

Но и всем настоящим «Я».

По Вечности душа летит зигзицей.

И ничего не сделать с этой птицей –

Я Семерыми нынче охранен.

И если в новой жизни будет трон,

Который мне занять прикажут снова.

То на венец я променяю слово.

Но я молю, чтоб в новой жизни все же

Поэзию мне дал Великий Боже.

И потому я лезу вон из кожи,

Чтоб это право заслужить пером.

2.

ТЫ

В пирамиде,

                       Еще не открытой никем

Есть странное изображенье

Женщины-жрицы в тунике короткой,

Чего не бывало в Египте,

Зато на Крите бывало,

Но на острове Миноса быть не могло

Иероглифов Черной Земли,

Да к тому ж иероглифы той пирамиды

Не египетские совсем.

В пирамиде, еще не открытой никем

Для стучащих припряталось множество тем.

Но Египет ли это? Страна ли Та-Кем,

Как ее называли сыны фараонов?

Смотрят в небо куски перевернутых тронов,

Знавших некогда тысячи тысяч поклонов,

Но стоит пирамида, цела-прицела!

Белокожая женщина так же бела,

Как в момент появленья себя на стене.

Где стоит пирамида?

                               Быть может, на дне?

И морские коньки вдоль нее проплывая,

Ржут беззвучно о том, что царица живая

И мечтают в коней неморских превратиться,

Чтоб помчалась на них эта жрица-царица,

Эта стать среди стати своей колесницы.

Разве кто перешел бы дорогу царицы.

А тем более деньги кующий торгаш?

Пирамида, ты в день упираешься наш!

Я твои ощущаю блаженные токи

И умею читать иероглифов строки,

Потому что с царицей знаком и сейчас.

Ты жена мне!

                        И в старый свой плащ облачась,

Я тебя приглашаю на старый наш остров.

Тело с телом сольется.

Дух преклонится перед духом.

Обнаженье святое придет.

Я и ты – утописты.

И наша Утопия

Реальнее материков земных.

И нам, погруженным в свое наслажденье,

И ставших Единым Светом,

Видится будущее планеты

Светлым, как и наш Свет.

Ты работаешь нынче бюджетницей скромной,

Униженья терпя от чиновников разных

И боишься работу свою потерять

И остаться женой стихотворца без денег,

Потому что на время смогли торгаши

Из сословия третьего сделаться первым.

Потому светлым будущим стало для них

То, в котором монет бесконечно сверканье.

Но когда восстановят Небесный Закон

На Земле Те, Кому это делать пристало,

И Телец Золотой упадет с пьедестала,

И раздавится Тьма под твоей пирамидой,

Мы с тобою войдем с многочисленной свитой

В мир, который когда-то Утопией звали.

И взглянув на его бесконечные дали,

Мы друг другу зашепчем: «Свершилось…свершилось…

Светлым будущим стала Вселенская Милость!»

Я и ты. Ты и я.

И кусок бытия,

Что зовется одним небольшим воплощеньем.

Так давай ко Творцу наши руки возденем

И Ему благодарность свою пропоем

За священное право быть вечно вдвоем.

 

3.

СВЕТЛОЕ ПРОШЛОЕ

Рыбо-люди и зверо-люди,

Птицо-люди, ну и т.д.

Так когда-то Земля старалась

Высший замысел упредить.

Было много в природе света,

Много в людях гуляло тьмы.

Снизошла на Землю Матерь Светлая,

Светлые

свои покровы сбросила.

И, упав на почву первозданную,

Стали те покровы Светом Истинным.

Ну а Матерь наготой священною

Выжгла тьму в сердцах, умах, сознаниях,

Приказала людям стать людьми.

А потом пришли на Землю Семеро,

Принесли Они Закон Космический.

В легкой лодке юноша и девушка.

Лодка отплывает вдаль от бережка,

Отплывает по морским волнам,

После по небесным.

                             Белый храм

Превратился в маленькую точку.

Девушка, родишь ты скоро дочку.

Станет дочка жрицей-танцовщицей.

Станет дочка юною царицей.

Станет дочка правый суд чинить.

Сделает еще прочнее нить,

Что планету с Космосом связала.

Будет много золота средь зала,

Где она на трон воссядет свой.

Золото – пустяк перед травой

И перед водой и пред горами,

И перед светильником в храме.

Будет рассуждать царица так.

И народ поддакнет ей: «Пустяк!»

Справедливость! Справедливость всюду!

Люди верят не деньгам, а чуду.

Чуду накопленья красоты.

А иначе сожжены мосты

В Белую Обитель Семерых.

Даже тигр издавал свой рык

В знак того, что мяса он не ест.

И среди святых планетных мест

Для Тельца быть места не могло.

И еще не научилось Зло

В золото тихонечко вселяться,

Чтобы стать утехой святотатца.

Светлое прошлое! Светлое прошлое!

Пусть археологи пробуют дошлые

В дебрях планеты его раскопать.

Прошлое это вернется опять,

Но не с лопатой ученого мужа,

А с потепленьем, которого стужа

В наших сердцах не способна убить.

Снова царицына древняя нить

Свяжет планету с Весною Вселенской.

И с переменой, внезапной и резкой,

Будущим прошлое станет тогда.

 

4.

ГОРЫ

После войны Гитлер мечтал

Создать государство СС,

Такое, где рыцарский будет металл

Питаться светом небес.

Он храм поставить хотел средь Альп

И замки пристроить к нему.

Злодей, с пол-Европы содравший скальп,

В горы подтягивал Тьму.

Архитектор концлагерей,

Он верил, что миннезингер он.

И хотел как можно скорей

Горный вдохнуть озон.

Великим магистром Ордена стать

Тех, кто ищет Грааль.

И с гор просто-напросто не замечать

Низин крематорских гарь

Он, и мистик, и оккультист,

Слышал о Горной Стране,

Где каждый и благороден, и чист,

И на бессмертном скачет коне.

И всадник бессмертен, конечно., Тот,

Свободен от бренных оков.

И Гитлер, черный незрячий крот,

Витал среди облаков.

Крот, что выпил крысиный яд,

Вместо гор угодив в бензин.

И все же есть Горы, где горный лад

Магнит для наших низин.

Горы, которыми хан Гесэр

Правит, оберегая Свет.

И если мир нынче сделался сер,

Там ни крупицы серости нет.

По-русски Гесэра зовут Святогор,

Скоро он спустится к нам.

И в каждое сердце уставив взор,

В нем Свой воздвигнет храм.

Нерукотворный, зато такой,

Что с Сердцем Вселенной соединит.

А если ОН и махнет рукой,

То перевернет наш быт.

И сделает рыцарским бытием

Всякий наш миг и шаг.

И мы бессмертие обретем

Без копий, мечей и шпаг.

И Божий тотчас же услышим Глас,

И от грома его

Лавина Света сойдет на нас,

И мира не станет сего.

И откроется мир иной,

Где что ни душа, то гора.

И скажет Вечный Скиталец Ной:

» Причаливать мне пора.

Окончен моим скитаниям счет.»

Он вынет вино и сыр

И светлым будущим наречет

Горами рожденный мир.

 

5.

ЗЕМЛЯ

Древний правитель инков,

Называвшийся Сыном Неба,

В поле раз в год выходил,

Чтоб его обрабатывать первым.

Он хотел показать тем самым,

Что принадлежит земля

Не людям, а только богам.

И землю Общиной Солнца

Считали подданные царя.

Купля – продажа! Купля – продажа!

Жесткий сорняк покупается даже,

Что говорить об участках земли!

Странные люди, они не смогли

Сами себе доказать пару истин,

Истин о том, что не будет их мыслям

Ходу, поскольку они все умрут.

Странные люди, пока что вы тут,

Можно любые писать завещанья.

Но в небеса не уходят с вещами,

А уж тем более с домом и полем.

Странные люди, рассудок ваш болен.

Ваш, разрушенью подвластный рассудок!

Годы покажутся горсткою суток

В миг перехода за грань бытия.

Странные люди, вы смерти зятья!

Можно смеяться над словом «Община»

И по владениям собственным чинно

Вместе с семейством под солнцем гулять.

Солнце-то будет. А ты, брат, опять

Сбросишь свою оболочку и, может,

Влезешь в последнего нищего кожу,

Тем подтверждая закон равновесья.

Знаю, ответишь ты: » Старая песня!

Песенку эту Октябрь нам спел.

Спел! И каких наворочил он дел!»

Правильно мыслишь! НО разве коммуна

Это Община?

                И красного гунна

Кто же зовет снова грабить людей?

Хочешь землею владеть, так владей!

Только владей, не считая своим

То, что присвоено Богом Самим.

Земля – всего лишь небо затвердевшее,

И если уж дано по ней ходить,

То для того, чтоб быть ее поэтом,

Мечтающим опять уйти на небо

И взять с собой с земли

Любовь к земле, как к части неба.

А тот, кто на земле живет,

Ее на части искромсать мечтая,

И не умея голову задрать,

А только опускать ее умея,

Разглядывая собственность свою,

Тот ходит под Тельцом и подо Тьмою,

И сам рискует стать скотиной темной,

Забывшей, что Бессмертью он сужден.

Купля – продажа! Купля – продажа!

Смотрит на странных небесная стража

И не пускает на Божий порог.

Землевладелец, твой горек пирог,

Но земледельца сладки пироги.

Господи, странным прозреть помоги!

Куплю – продажу заставь их забыть.

Пусть ощутят вековечную нить,

Что в светлом будущем не разорвется.

Нить эта вне их желания вьется,

Только б узреть ее странным, узреть!

Только б в Бессмертье прорваться сквозь смерть,

За эту нить ухватившись всем духом.

Вот уж и вправду земля станет пухом,

А после небом предстанет она.

 

6.

ТЕМНАЯ ЗВЕЗДА

Если б дикарку юную

Темной Звездой назвали,

Это бы означало,

Что племя считает ее

Склонной к магии черной

И, естественно, к нелюбви.

Если планету нашу

Темной Звездой зовут

Старшие братья по разуму,

Живущие во Вселенной,

То это аналогичный случай.

Смешно планетой зваться голубой,

Когда повсюду зло и мордобой,

И волны бесконечного террора.

И плывшие за крейсером «Аврора»,

Приплыли в море крови и страданий.

А диктатура современных зданий,

Всех этих банков, офисов и бирж?

Таких высоких, что и быстрый стриж

Не долетит до самой высоты!

Уж если нынче мультики круты,

Плодящие бандитов и уродов,

То, значит, скоро омываться в водах

Планете, ставшею Звездою Темной.

НУ а пока она блудницей томной

В покои мрака к Хаосу идет.

И удовлетворенья жаждет тот.

Господи, как же странно,

Что в мире, где тонут страны

Пока не в воде, а во зле

Есть Свет вопреки всей мгле!

Свет Гималайского Братства.

Сюжет, за который браться

Кто бы сейчас рискнул?

Среди мировых акул

Не видно титанов – китов.

И к подвигу кто готов?

К подвигу Слова о Свете

На этой темной планете,

На этой Темной Звезде?

Где этот смелый? Где?

Титанов нет, что Словом Зло дробя,

Все б светлое грядущее воспели.

Я современник самого себя,

Крещенный в общей огненной купели.

Я тоже «темнозвездец», но рискну

Душою тронуть светлую струну

Космической, а значит Вечной Лютни.

И песнь моя сквозь тернии и будни

Пусть иномирцам возвестит о том,

Что Темная Звезда и Божий Дом!

В нем никогда не остывал алтарь.

И в светлом прошлом, в том, что было встарь

Пророчество о будущем осталось.

И перед Светом – Тьма такая малость!

Забудут имя «Темная Звезда».

Уйдет уродов шумная орда,

Падет мгновенно в низшие миры.

А все остатки мрачной мишуры

Собой накроет океанский ил.

Обрушит Свет всю мощь сокрытых сил

На тех, кто сильным в мире сем слывет.

Но соляным столпом не станет Лот,

Он ни на миг назад не обернется.

И новое узрев над миром солнце,

Он будущее светлым будет звать.

И во Вселенной зазвучит опять

Святое имя Голубой Планеты.

 

7.

БОРЦЫ

Площади щетинились людьми,

Месть змеилась из подвалов грязных.

И кричали гневные: «Громи!

Бей, души вальяжных, важных, праздных!»

И топча корону, орден, брошь,

«Будущее светлое даешь!»,–

Люди хижин на дворцах писали.

И мычал Телец на пьедестале,

Всю непрочностью чувствуя свою.

Не забудем истину сию

Как в размах космической волны

Поднималась чернь в стремленье к свету.

Вспланетной ярости сыны,

Ваши имена не канут в Лету.

Кто б и чтоб сейчас ни говорил,

Как бы ни старался вас унизить,

Все равно не позабыт ваш пыл,

Взял его себе Вселенский Витязь.

Тот Бессмертный Калки-Аватар,

Истребитель зла и всех пороков,

Что приносит благостный пожар

В мир, в котором больше нет пророков.

Пламя полыхает ради нас,

Чтоб сгорел в нем всякий лживый, злобный.

Разве пресловутый средний класс

Сможет погасить пожар подобный?

Справедливость! Вот в чем смысл. Вот!

Потому-то тянут руки вод

Вглубь себя куски проклятой суши.

Нужно не тела спасать, а души!

Нож для золотой тельцовой туши

Полностью отточен.

                             Эй, кликуши!

Проорите всем в тугие уши,

Что угодны Космосу борцы.

Пятиконечная звезда – святая пентограмма.

Крест – символ воскресения души.

И свастика – Священнейший из знаков.

И разве Мудрость виновата в том,

Что глупость как-то взять себе посмела

Печати иномирского значенья,

Лежащие на всех веках Земли?

Не так ли в алхимический процесс

Профаны лезут, жаждя желтых слитков

И бриллиантов целые мешки,

Да чтоб еще и каждый бриллиант

Величиною был с большой булыжник!

Рифма «венцы – борцы»

На мученичество венчает.

Встань на колени, мир

Пред каждым таким венцом!

Но мир на колени встает,

Если видит чужую монету,

Выпавшую из кармана

Ближнего своего.

Тишь да гладь! Да Божья благодать!

Люди, не вернется к нам опять

Эта сказка – нынче много сраму.

Не молись на выгребную яму –

Розами не зацветет она.

А молись, чтоб Космоса Волна

Подняла тебя на самый гребень,

Чтоб в тебе проснуться смог борец.

И борцовства твоего венец

Станет для тебя подобьем круга,

Что средь шторма общего спасет.

Не нужно в наше время баррикад.

И если ты борец сегодня, брат,

То против самого себя восстань,

Убей в своей душе любую дрянь

И приготовь ее ко встрече с Тем,

Кто был Героем для извечных тем,

Встречай Того, Великого Борца,

Носителя Горящего Венца,

Из Космоса прорвавшегося к нам.

Он Сам под стать космическим волнам,

Он отомстит за всех борцов земных.

И Он сольется с Волей Семерых,

И Воля эта наречется Ими

Еще никем невиданной Свободой,

И будущее светлым станет вмиг.

 

8.

ВЫСШАЯ РАСА

А все-таки Высшая Раса есть!

Она для планеты – Вселенская Весть!

Но что же такое «Высшая Раса»?

И нет ли здесь отблеска черного пляса

Огня крематорских нацистских печей?

Нет, Высшая Раса не для палачей,

И расовый тип у нее самый разный.

И те называются «Высшею Расой»,

Кто уровень духа имеют иной,

Чем тот, что предписан чумою земной,

Чем тот, что Телец разрешают и Тьма.

Полны сундуки и полны закрома

У плутократов и нуваришей.

Но воплощаются древние риши,

Творители света, создатели Вед.

И посреди человеческих бед

Они зажигают всезнанья огни.

Ты, не погибший, на первых взгляни!

Первым, последний решительно стань.

Вьется валькирии огненный стан

В танце всемирной Христовой Любви.

Высшая Раса, планету лови!

В пропасть безумья не дай ей упасть.

Высшая Раса – Небесная Власть!

Какой-нибудь телеведущий,

Берущий у «звезд» интервью,

И не имеющий представленья

О настоящих звездах,

Вряд ли захочет позвать

Представителя Высшей Расы,

Блаженного «дурачка»,

Что говорит о Вселенной

И верит в Светлое Будущее

Грешной планеты своей.

А Высшей Расы герой

Вряд ли захочет уйти

Со своего дозора

И оставить свой меч,

И, конечно же, лиру

Ради «прописки» себя

В шоу-цивилизации,

Где отбирает кумиров

Лично Телец Золотой

И омывает их в Тьме.

Трубадур, миннезингер, боян,

Вы ли, чьи песни рождались

Среди заповедных дубрав,

Под сводами замков старых,

А то и на поле боя,

Вы захотите разве

На компьютере тексты набрать,

Их в Интернет запуская?

Вы, открытые всем ветрам,

Дующим с Высших Миров,

Вы поете этим мирам –

Что вам планеты кров?

И все-таки вы не гнушаетесь им,

Не оставляете нас!

Высшая Раса, сложи нам гимн

В честь новых, грядущих рас.

Они придут одна за другой,

Пройдут по обломкам плит.

Мир наш, бедный вселенский изгой,

Миры Всеблагих узрит!

И тоже станет одним из них.

Высшая Раса вечно живых,

О Светлом Будущем пой.

И тот, кто решится тебе подпеть,

Тоже забудет смерть

И тоже скажет: «Я не изгой,

А гражданин Вселенной,

Великий Космополит

В лучшем значении

Этого слова.»

.

9.

ВЫСОКАЯ ПОЭЗИЯ

Мэтры сквернословья современного,

Менестрели грязи и сортиров,

Все еще владеющие рифмой,

Или в крайнем случае хотя бы

Пишущие белые стихи,

Где от слова «белые» несет

Запахом тельцовых испражнений,

В темном народившихся хлеву.

Вы, глумливцы с премиями века,

Что престижны разве что в Аду,

Как же ненавидеть вы должны

Всей своею ненавистью смертной

Истинную, Вечную Поэзию!

Высокая Поэзия, воспой

Бессмертие свое средь рощиц горних,

Средь замков, где взамен военных горнов

Играет лира для земли слепой.

Слепой, глухой, забывшей о высоком

И ложе называющей кроватью.

Поэзия с высокой, вечной статью,

Посредница между людьми и Богом.

И пусть людей осталось очень мало,

Способных понимать язык твой, Дева,

Зато они у Мирового Древа

Твою зарю встречают неустало.

Зарю. Что не имеет антипода,

Окрашенного в черное заката.

Ты только одного имеешь брата,

Он златокудрый, как сама природа,

Свободная от холода и стужи,

Свирепствующих ныне в мире дольнем.

Что ж, рыцари Поэзии, наполним

Не столько кубки, сколько наши души!

Наполним Светом, что не в этом мире

Рождается, хоть в этот мир приходит.

Полеты строф с полетами валькирий

Пусть нам смешает бородатый Один.

И сядет рядом с греком Аполлоном,

Почтив собранье тех, кто мыслит тонко.

Пускай без нас идет земная гонка,

Мы не спешим, живя небесным лоном.

Я тоже из тех, из высоких поэтов!

И я сквозь колючки смешков и наветов,

Иду по планете, напиток отведав,

Который мне дали на Вечном Пиру.

Мне дали напиток на Вечном Пиру.

И стоя на Вечном, Вселенском Ветру,

На лире свою продолжаю игру,

Не слыша смешков, не читая наветов.

Высокая Поэзия для Расы,

Которая назваться может Высшей.Ее пажей невидимы кирасы

Для пишущих стихи под хлевной крышей.

Высокая Поэзия для смевших

В честь будущего светлого петь песни.

Высокая Поэзия для пеших,

Что вглядывались в небеса до рези

И верили в Крылатого Пегаса,

Что чистому свою подставит спину.

Ты, Высшая и Огненная Раса,

Почти высоким пением низину.

Прекрасная Дама, благослови

Новые песни о старой любви

И победителя назови,

Как это делала Ты в Окситании.

Прекрасная Дама, в нашем скитании,

Нам, поэтам, брось по цветку.

 

10.

НЕНАВИСТЬ РАДИ ЛЮБВИ

Спаситель, умирая на кресте,

Всех–всех простил, любовь нам завещая,

Но Он же нас предупредил, воскреснув,

О том, что явится и в молнии, и в громе.

Пришествие Второе у ворот.

И ненависть мне искажает рот,

Когда смотрю на общество земное,

Где плавает ковчег второго Ноя,

Не представляя, где ему пристать.

Я к сердцу своему за пядью пядь

Иду, хочу в нем ненависть убить.

Но прежде, чем Любви Всемирной быть,

Быть избиенью слуг Тельца и Тьмы.

Гуляют взрывов черные дымы,

Людские построенья приземляя.

Я ненавижу хор людского лая,

Который славит банду торгашей.

Тех, что Христос из храма гнал взашей!

Я ненавижу клоунов в коронах,

Что нынче запретили делать клонов

Ну лет на пять, а, может быть, на шесть.

Вы сделаете их! И ваша шерсть,

Растущая в нечистых ваших душах,

До неба прорастет, ваш мир разрушив.

А мир, который не подвластен вам,

Надежно охранит Незримый Храм,

Где станет алтарем Любви Зерно.

И прорастет сквозь ненависть оно,

И сквозь огонь, что вашу шерсть спалит.

Я ненавижу блеск могильных плит,

Под коими крошатся ваши прахи!

Я ненавижу то, что и на плахе

Вы вспомните в последний миг разврат.

Я ненавижу Обреченный Град,

Как называл его художник Рерих.

Я ненавижу теплый пляжный берег,

Где ваши самки греются смеясь.

От вашей грязи убегает грязь,

Зовущаяся вами же целебной.

Живите вашей жизнью непотребной!

Вам ненависть моя – смешной плевок.

Но Сатаны сигналит поплавок,

Суля ему богатую уху.

И вы, что и в чести, на слуху,

Исчезните в ее густом наваре.

Любовь придет, когда исчезнут хари!

Когда эта шоу-цивилизация

С шумом провалится в тартарары,

Выйдет Смерть и, зубами клацая,

Отменит правила старой игры.

И перережет косою собственной

Горло себе, себя отменив.

Кто был связан с ней нитью родственной,

Тоже в огненный рухнет разлив.

Над сомкнувшейся бездной вскинется

К небу очищенный океан.

Ступит в него Неземная Скитница,

Сбросит покровы. Омоет стан.

Воспетая всеми мирами несметными,

Лотос белый прижмет к груди.

Скажет воде: «Тяжелей бессмертными.

Прекрасных мне побыстрей роди.»

И ненависть ради любви

Сменится просто Любовью,

И Светлое Будущее тотчас

Скажет Земле: «Аз есмь!»

 

11.

ПРЕКРАСНАЯ ВОРОНКА

Мы слышали, что во Вселенной

Есть множество черных дыр,

Загадочных неких воронок,

Что втягивают в себя

Галактики и планеты,

Когда настает им срок

Свойства свои менять.

Я помню, как было страшно

Слушать об этом лекцию

В декабрьском Планетарии,

Когда он работал еще

И не был закрыт торгашами.

А ныне я рад, что воронка

Втягивает в себя всех нас,

С веками, вещами и потрохами.

Я знаю, что втягивание идет,

Знаю хотя бы в силу того,

Что немножечко я теософ,

Пусть даже и доморощенный.

И если представить два мира:

Старый и Новый,

То это напомнит нам

Воронки часов песочных.

Песок из одной воронки

Проходит сквозь узкое горло,

Попадая в другую воронку.

Песчинки– это все наши жизни,

Бывшие в мире старом.

И главное, чтобы они прошли

Сквозь узкое горло воронки,

Потому что в отличии от часов,

Не все частицы проскочат

В сверкающий чистый сосуд.

Пугающая воронка, для лучших

Прекрасной стань!

Ты черной дырой зовешься

Лишь по незнанью людскому.

Но если б мы видеть могли

Все твое многоцветие,

В которое ты пеленаешь

Тобою рожденный мир!

И как же Велик Алхимик,

Создавший такую посуду!

Восславим Его скорее,

Делателя песчинок,

Песчинок из чистого золота,

Золота, где нет ни капли

Крови Тельца Золотого.

Прекрасны черные дыры,

В которых ни капли нет

Крови гибнущей Тьмы!

Прекрасная воронка,

Яви Творцу ребенка,

Гомункула Любви.

Яви его. Яви!

Алхимик снимет фартук,

Устав от вечных пряток

С Невидимым Творцом.

И свой товар лицом

Вселенной всей покажет

И так всем звездам скажет:

«Примите мой товар,

Который Божий Дар,

А прочие товары

Остались в мире старом.

Товар мой для души –

Пусть знают торгаши!»

Прекрасные куплеты.

Их детские поэты

Оценят через век.

А, может, через два.

А, может, через Манвантару.

Мы слышали, что во Вселенной

Есть множество черных дыр.

Радуйся, старый мир!

Ты становишься Новым

И через воронку прекрасную

В светлое будущее скользишь.

 

12.

РЕВОЛЮЦИЯ МИРОВ

Поэты полюбили толстосумов,

Выклянчивают спонсорские деньги,

Чтоб тоненькие книжечки издать,

Где полное приятие разбоя,

Зовущегося обществом людским.

А были времена – эксперименты,

Когда поэты вынимали ленты,

Горящие жестоким кумачом

И понимали, что и где почем!

За них писала их непримиримость,

Зато в душе отсутствовала примесь

Угодничества перед властью тьмы.

И с пьедестала прямо в пасть тюрьмы

Телец препровожден был Золотой.

Я не апологет эпохи той,

Но и не раб своей эпохи мерзкой,

Которая глаза слепит мне фреской

С изображеньем золотых рогов.

Поэт, воспрянь! Поэт будь вновь суров!

Попробуй на духовном пепелище

Сказать себе: » И я чуть-чуть Радищев,

И тоже выразить могу протест».

Взвали на плечи свой извечный крест.

Пусть ты не от сохи, не от земли,

Но крест протеста все равно взвали!

Пусть даже ты и женских ног певец,

Ты все равно скажи: «Уйди, телец!

Я золотым рогам не поклонюсь.

Пусть даже ты меня растопчешь. Пусть!»

Когда мировой революцией

Грезила интеллигенция,

Она даже не понимала

Значения этих слов,

Поэтому посадила

На шею себе палачей

С красными партбилетами.

Не мировая революция,

А революция миров,

Где Свет и Тьма

Сражаются друг с другом,

А вовсе не религии и классы.

И главный в революции миров

Не вождь земной, вещающий с трибуны,

А тот незримый Калки-Аватар,

Который был пророками обещан

Землянам сотни тысяч лет назад.

И Он-то с революцией своей

Земного не потерпит пораженья,

Поскольку он приходит не от мира,

А от неисчислимых всех миров,

Имеющихся ныне во Вселенной!

Свобода гор. И равенство снегов.

И Братство Тех,

Кто Землю не оставил,

Когда она захвачена была

Тельцом и Тьмой.

Вот лозунги, которые сейчас

Особое значенье обретают!

Я счастлив, что поэтом был рожден,

Что написал и эту вот поэму.

И счастлив я, что виделся мне Он,

Великий Воин, предложивший тему.

Что значит мой несовершенный дар,

Пропитанный земной, всеобщей смутой,

Когда грядущий Калки-Аватар

Уже созвучен с каждою минутой!

Светлое Будущее идет.

Руки к Небу воздеты

В молении.

2004 год.

Мемориальный дождь посвящается неизвестному русскому

 Автор: ТРИ ПОЭМЫ

МЕМОРИАЛЬНЫЙ ДОЖДЬ Посвящается неизвестному русскому интеллигентуМЕМОРИАЛЬНЫЙ ДОЖДЬ

Посвящается неизвестному русскому интеллигенту.

1

Заботы московского интеллигента

О высших мирах и Божественной цели

Вмиг перечеркнула трехцветная лента,

Венчавшая лоб человека в шинели.

Кем был человек? Ветераном Афгана?

Иль панком, надевшим одежку чужую?

Не спрашивал ты. А отчаянно-рьяно

Со всеми пошел разбивать мостовую.

Отбросивший в сторону свой дипломатик,

Забывший домой сообщить об отлучке,

Ты был для Истории маленький братик,

Достойный Большого Пера, а не ручки.

Питомец застойных блистательных споров,

Ты видел, как гнется познания древо,

Как приговоренный к закланию боров

К корням его тянется злобно из хлева.

И в маленьких глазках решимость сверкала,

И хрюканье было противным и страшным.

И жидкую грязь кто-то пил из бокала,

Желая здоровья застенкам и башням.

Но люди работали дружно и живо.

И с камнем железо из грязи рождалось.

20 августа было дождливо.

И зонтика не было. Экая жалость!

Ты вымок, как не вымокал ты ни разу

За всю свою жизнь. За неполные сорок.

И не понимали Крючков или Язов,

Что именно ты разгоняешь их морок.

А если б и поняли, то удивились,

Чего это ради ты камни хватаешь?

И сколько, любезный, скажи-ка на милость

Ты денег на службе своей получаешь?

Сутулый филолог с несчастным окладом,

Какие тебя привели интересы?

Как жаль, что тебя не прибили прикладом!

Вот так рассуждали кремлевские бесы.

А время их медленно, но выходило.

И солнце текло по очищенным душам.

И дома, с кусочком дешевого мыла,

Ты долго стоял без движенья под душем.

И душ продолженьем дождя представлял ты,

И все не решался ты выключить воду…

И волны неслись митингового гвалта,

И славили Солнце, Страну и Свободу.

2.

О том, что Слово Богом быть должно

Ты часто говорил друзьям на кухне

И не решался это говорить

По телефону или сослуживцам.

И вот свершилось. Слово стало Бог.

В том смысле, что пришла свобода слова,

Которая тебе не снилась даже

В твоих цветных и нереальных снах.

Неважно, кто и как играл со словом,

Ты счастлив был самой такой игрой,

А потому готов был не заметить

И обнищанья собственной семьи,

И моря нескончаемых дебилов,

Бушующего посреди столицы

И день и ночь грозящего убить

Оазисы и острова культуры.

Свобода слова! Ах, свобода слова!

Когда на эту тему думал ты,

Ты соглашался жизнь прожить в дерюжке,

Но только бы назад не возвращаться,

Туда, где правил Красный Инквизитор,

Любивший поощрять изобретенья

Тех, кто изобретал орудья пыток.

Да, наслаждался ты свободой слова!

Но больше наслаждался ты дождями.

Ты полюбил дожди с той самой ночи,

Когда свободу слова отстоял.

Ты стал чуть-чуть помешан на дождях.

И стоило на улице закапать,

Как ты спешил без зонтика под дождь.

Над странность такой жена смеялась

И вместе с ней десятилетний сын,

Тебя прозвавший метко: «Сын Дождя».

Ты прозвищем, как титулом гордился

И поднимал свое лицо под струи.

Ты будто совершал обряд крещенья.

И приходило чувство очищенья

От мерзости и глупости повальной.

Ты становился вхожим в мир астральный.

Тебе ворота открывали храмы

И на вопросы отвечали ламы,

Ушедшие с земли давным-давно.

И прорастало истины зерно

Сквозь зябкую, непонятую душу.

И средь потопа находил ты сушу,

Где алтаря светился огонек.

Там жрица для тебя плела венок,

И был он пышным, влажным и трехцветным.

И солнце на ее браслете медном

Вершило танец ритуальный свой.

И восклицал ты миру: «Я живой!…»

Но, продолжая вечный маскарад,

Дожди на снег природа поменяла.

И сын Дождя в наследство получил

Одну лишь память о дождях небесных.

Ну и, конечно же, свободу слова,

Чтоб лучше пелось о любви к дождям.

3

В канун католического Рождества,

Когда еще ранее утро было,

Странная северная сова

Приснилась тебе и с тобой говорила,

Крыльями взмахивала она,

Суля неприятные всякие вещи.

Пошел на работу. И вот тебе на!

Сон оказался и вправду вещим!

Штат сокращает твой институт,

Готовясь к великой реформе и рынку.

Уволен! Ну что же поделаешь тут!

Возьми-ка жевательную резинку.

Пожуй и нервы слегка успокой.

Эх, начальничек, молодчина!

Тебе кричал он: «Такой-сякой!»,

Когда катилась танков лавина.

И требовал гекачепистов признать,

Грозя увольненьем за неподчиненье.

Взгляды сменил министерский зять,

Плыть не привык он против теченья.

Ты укорял его, интеллигент,

Считал, что он прошлого красный осколок.

Но не ты уловил момент.

Так что хиляй до хазы, филолог!

В КПСС ты не состоял?

Вот и расхаживай с задранным носом!

А в королевстве кривых зеркал

Прямое зеркало. – это нонсенс.

Сидел на лавочке Сын Дождя,

Сугробы разглядывал в зимнем парке.

Мимо люди неслись, галдя,

К Новому году несли подарки.

Россия, о нищенстве позабыв,

О празднике вспомнила запоздало.

И ты втянулся в этот порыв,

Почувствовал сразу, что легче стало.

Купил вещицу своей жене,

Взял сыну игрушку недорогую.

И тут же исчезли звуки извне,

И Музыка Сфер пала в душу нагую.

Ты слушал ее и по улице шел,

И знал, что все это тебе не снится.

И видел, как тихо колышется шелк

Тонкого платья Небесной Царицы.

И краешка платья коснулся ты

Своими заснеженными губами.

И дождь золотой пошел с высоты,

И снова себя ощутил ты в храме.

Изгнал из него непрошеных сов,

И лжепророков поймал с поличным.

И вспомнил о том, что ты теософ,

Что для тебя земное вторично.

Дома тебя не осудил никто.

Был ужин щедрей, чем царская милость.

Лишь в прихожей твое пальто

Долго на вешалке старой крутилось.

4.

«С Новым тебя девяносто вторым! –

Друг сказал, набивая рот, –

Мы вот летом ездили в Крым.

Лет на десять вперед.

Там самостийщики, брат, в цене,

Им не до москалей.

Будем теперь отдыхать на луне.

Ну-ка, еще налей!»

Подали коктейли и вазочку льдин.

Праздник встречали так

Две пары супружеских и один

Законченный холостяк.

Хоть куда получился стол,

Даром, что безработный муж.

Обычай упрямее, чем осел.

Мол, погуляем уж!

Ночь новогодняя – это игра,

Ее отменять не нам.

Шампанское. Красная рыба. Икра.

Дом, превращенный в храм.

Елка, в неоновых свечках вся.

Пьяной беседы пыл.

Словом, Господь карася в порося

Все-таки превратил.

 

Двое сокурсников из МГУ,

Две жены, окончивших Пед.

«Только о грустном, чур, ни гугу!», –

Сказала хозяйка.

                      «Не будем. Нет», –

Ответил гость и добавил вдруг:

«Спущу до конца свой пар.

Помнишь, был у нас третий друг?

Он вот теперь швейцар.

Бросил диплом. И ему дают

На чай валюту одну.

Надо английский учить…»

                        Но тут

Гость посмотрел на жену.

Схватился за рюмку и вскрикнул: «Ой!…»,

Откинулся с полным ртом.

И холостяк подал голос свой:

«А танцевать пойдем?»

«Тебе хорошо, ты у нас коммерсант», –

Гость снова выпятил грудь.

Но встала хозяйка, серебряный бант

На платье поправив чуть.

И пригласила на танец она

Старого холостяка.

Следом встала другая жена

И поклонилась слегка

Хозяину дома.

                Начался бал.

И тут серебряный дождь

На голые плечи гостьи упал.

По ним пробежала дрожь.

Она рассмеялась. И чуть погодя

Прильнула к мужской груди:

«Что с тобой сделаешь, Сын Дождя!

Там где ты, там дожди!»

5.

Изобилье книжного развала,

Шелестенье красочных страниц.

Вот с обложки смотрят два овала

Обнаженных женских ягодиц.

Задница шикарная. Что надо!

Вот упырь. Вот заграничный мент.

Чтива необъятная громада.

Что ты ищешь в ней, интеллигент?

А, понятно. Углядел брошюру.

С теософским текстом. Ну бери.

Позабавишь продавщицу-дуру.

Ей милей, конечно, упыри.

Рядом черносотенец московский

Строгое изданье продает.

В нем о том, как заговор масонский

Православный победит народ.

Чуть подальше кришнаитка в сари,

У нее славянское лицо.

Дальше парень шпарит на гитаре

И колготки продает кацо.

И совсем уж где-то в отдаленье

Старичок играет полонез.

Скрипочки отчаянное пенье

Рвется из метро сквозь семь небес.

Рвется прямо к Богу. К Абсолюту.

Ты остановился, теософ.

Постоял в раздумии минуту.

Промычал невнятных пару слов.

Положил последнюю десятку

В шляпу виртуоза. И тотчас

Убежал за пеструю палатку,

Растворился, будто Фантомас.

В электричке метрополитена

Посвободней отыскал вагон.

И уткнулся в книжку. Но мгновенно

Помешал тебе то ль крик, то ль стон.

И старик в шинели офицерской

И в цивильной шапке заорал,

Что заткнется скоро Ельцин мерзкий,

Что несется демонстрантов шквал.

Мол, подохнут демократы эти

И вернется наш советский строй!

«Я забыл. Сегодня двадцать третье», –

Думал безымянный наш герой.

23 февраля…. Когда-то

Общий праздник. А теперь, увы,

Ближних разобщающая дата,

Хоть ты прыгни выше головы!

И блуждая взглядом по шинели

Ты другую вспоминал шинель.

Мокрую от ливня…. Неужели

Выбрана была неверно цель?

«Нет и нет! Был прав и Дождь, и Август!», –

Ты себе без устали твердил.

И старик в шинели шел осклабясь,

И не различал, где фронт, где тыл.

6.

Первое марта. Жена и сын

У тещи с ночевкой гостят.

Ты сегодня совсем один.

Вот старый подсвечник снят.

Вот на пол тихо поставлен он.

Вот свеча зажжена.

Вот раскрылся огонь, как бутон.

Сейчас бы еще вина!

Ты любил в восемнадцать лет

Так сидеть на полу

И пить с друзьями… Любил. Но нет!

Ты сел в медвежьем углу.

И цель у тебя иная совсем.

Медитируешь ты.

Смешна твоя теософия всем.

А сейчас смеяться кому?

Смеяться кому? Смеяться кому?

Ты исчез в ароматном дыму.

Ты сжигаешь грубую плоть.

Да, сжигаешь грубую плоть.

И в тонком теле в тончайший мир

Входишь почти как свой.

Сколько вокруг светящихся душ

И духов сколько вокруг!

Кого ты ищешь? Куда идешь?

Камо грядеши, скажи?

Сзади свет и спереди свет.

Слева и справа свет.

И звуки лютни еще звучат.

И ты идешь на них.

Вот играющая она.

Ослепись ее наготой.

О чем угодно ее спроси,

Кроме того, как ее зовут.

Имя ЕЕ ТАЙНА из ТАЙН.

А все остальное открыто тебе.

И ты спросил, почему весна

Кажется скорбной тебе?

И грохотом праздничных колесниц

Ответила лютня в нежных руках.

И в каждой из праздничных колесниц

Возницей юная дева была.

И каждая дева метнула в тебя

По маленькому цветку.

И под цветочным стоя дождем,

Ты вскрикнул: «Я Сын Дождя!»

И вспомнил Август. И мокрых людей.

И себя самого среди них.

И над всеми вами полет

Узрел ты Высших Существ.

И понял тогда, чьим воином был

В ту великую ночь.

И устыдился скорби своей.

И первый день восславил весны.

И встал с колен. И задул свечу.

И слышал всю ночь во сне

Пение лютни и шум дождя.

И пел вместе с ними ты.

7.

Когда норвежский в Университете

Ты изучал, то многие считали

Забавной блажью твой факультатив.

И ты почти согласен с ними был.

И знал, что знанье это никогда

Тебе не принесет и малых денег.

А изучал норвежский потому,

Что был неравнодушен к скандинавам,

К их мифам и преданиям, в которых

Ты видел всю историю Земли,

Историю союза со Вселенной.

Все было так возвышенно-абстрактно!

И вдруг реальный облик обрело.

Девица из соседнего подъезда,

Любовница большого бизнесмена,

Знакомая с тобой едва-едва,

Однажды позвонила в дверь твою.

И проявив завидные познанья

В твоих познаньях, сразу предложила

Тебе норвежский текст перевести.

Текст договора нашей фирмы

С фирмой, которая была в стране варягов.

Девица сразу же дала задаток

В размере целой тысячи рублей!

И ты, отвыкший получать зарплату,

За ночь одну бессонную сумел

Осилить двухнедельную работу.

Девица от восторга заплясала

И пару тысяч выложила вмиг.

И текст еще один тебе дала.

И были для тебя сухие строчки

Милей, чем песни скандинавских скальдов,

Чем руны на загадочных камнях.

Твоя жена пальто купила сыну.

И вы гадали, что еще купить.

И ты опять свою работу сделал

На целую неделю раньше срока.

И, радостный, девице позвонил.

А та тебе сконфуженно сказала,

Что за границу укатил любовник

И вряд ли возвратится он домой.

Девица погибала от рыданий,

И ты ее пытался утешать…

Ты долго шел по улице апрельской

И ничего вокруг не замечал.

И незаметно вышел на пустырь,

И сразу же заметил человека.

Он был во что-то белое одет.

Казалось, бьется он в своей хламиде,

Смешно подпрыгивая над землей.

Ты ближе подошел. А он сказал:

«Я ангел. Не могу взлететь с земли.

Вы смотрите на крылья? Крылья целы.

Но мне случайно на одно крыло

Попала с неба темная песчинка.

А этого достаточно для нас,

Чтоб потерять великий дар полета».

И ты ответил ангелу поспешно:

«Я помогу! Песчинку я стряхну!»

Но ангел как-то странно улыбнулся:

«Нет. Вам ее и в год не разглядеть».

И тут заморосил апрельский дождь.

«Теперь у Вас еще намокнут крылья

И Вы совсем не сможете летать?!» –

Ты ангела в отчаянье спросил.

«А вот и нет! Небесная вода

Сейчас же смоет страшную песчинку».

И больше ангел не сказал ни слова.

И улетел, проститься позабыв.

А ты подумал: «Вот он, дождь весенний.

Тот первый дождь, которого я ждал».

И ощутил, как тысячи песчинок

Вода уносит прочь с твоей души.

8.

Звон колокольный взбудоражил солнце,

И тут же окна выплыли из дыма,

Чистейшие, как души крестоносцев,

Готовых к штурму Иерусалима.

И праздника терялся где-то стержень

Среди Вселенной, вечностью омытой.

И лишь Спаситель, как всегда, был сдержан

И на восторги отвечал молитвой.

Ты слушал звон и, будто немец Фауст,

Уже не помышлял о чаше с ядом.

Христос Воскрес! А, значит, жив и Август!

И дышит мир гармонией и ладом.

И церкви, словно золотые соты

Сладчайший мед смиренных принимали.

Ты позабыл о том, что теософ ты

И ощутил в себе такие дали!

Такую глубь почти забытой веры,

Такую христианскую основу!

Убили розы запах адской серы.

И Слово-Бог тянулось к просто слову.

Ты всех знакомых с праздником поздравил

И чувствовал, как благость вызревает.

И чудилось, что сам Апостол Павел

Печать седьмую для тебя срывает.

Чтоб ты узрел все высшее величье

И больше не блуждал средь трех осинок.

И вспомнил ты церквушку, пенье птичье,

Священника. Он был совсем не инок.

А был, напротив, весел и доступен.

Нет, не журавль, а скорей синица.

И, разглядев на юном сердце струпья,

Он предложил тогда тебе креститься.

Вы были в экспедиции фольклорной.

И ты, студент, из любопытства, что ли,

Согласье дал. И вот босой, покорный,

Ты из купели вышел в чисто поле.

И тихо стоя с крестиком нательным,

Ты чувствовал, как песня Божья льется.

И тут же продолжением купельным

Июльский дождь полил, блестя на солнце.

Ты крестик положил потом в коробку

И с ним ходить не ощущал желанья.

И вот сегодня медленно и робко

Его надел, забыв свое всезнанье.

Перекрестился. И пасхальным утром

Ты из пещеры вышел в мир. Наружу.

И чувствовал себя совсем немудрым,

Зато впервые обогрел ты душу.

9.

Семейная прогулка по Москва-реке.

И что ни говори, а май есть май.

И ты купил соленые сухарики

И даже пиво.

             Шпарь, речной трамвай!

Пускай увеселенья стали редкими,

Ты благодарен все равно судьбе.

Жена и сын склонились над конфетками

И не мешают вспоминать тебе.

Ты вспоминаешь, как, бывало, с лекции

Любил сбегать. И сев в трамвай речной,

Трепался о каком-нибудь Проперции

С красивою сокурсницей одной.

И поражал своею эрудицией

Мозг девочки, любившей лимонад.

Ты вспоминал…. И с праздничными лицами

Встречался твой, почти блаженный, взгляд.

И лица были славно-незнакомыми.

И это было радостно вдвойне…

И вдруг средь лиц увидел ты лицо.

Нет, ты его не спутал никогда бы

Ни с чьим другим лицом. Конечно, нет.

И память сразу сделала скачок

И пронеслась по безднам низшей сферы.

Да, этот человек пришел тогда

За пять минут до лекции. И тихо

Тебя он попросил остаться с ним.

И удостоверением известным

Перед твоим он помахал лицом.

И попросил прочесть стихотворенье,

Которое ты как-то сочинил

О первых мучениках христианства..

Ты параллели некие провел

С тем, что в Стране Советов происходит.

Ты, запинаясь, начал объяснять…

Но лейтенантик вежливо ответил,

Что вам бы надо говорить не здесь…

Он вежлив был, хозяин кабинета,

И только пожурил тебя слегка,

И объяснил, каким чревато сроком

Дальнейшее пристрастие к стихам.

И дал тебе понять, что и с друзьями

Не стоит слишком откровенным быть.

С тех пор его не видел ты ни разу,

Но часто видел ты его во сне.

И вот он здесь. Живой и невредимый.

И кажется, тебя он узнает.

Сейчас сбежит!

                       Но нет.

К тебе подходит, всерьез рукопожатием грозя.

А ты, руки ему не подавая,

Пытаешься держать о чем-то речь…

Опережает он. И говорит,

Что трудится в коммерческой структуре,

В одном солидном и большом СП,

Где никакой политикой не пахнет.

И он тебе хотел бы пожелать

И радости и творческих успехов.

Ты отвернулся. Ну, а коммерсант

Сел на свое насиженное место,

Любуясь видом ВОРОБЬЕВЫХ ГОР!

Жена тебя о нем спросить хотела,

Но дождь пошел. И ты, конечно,

Из-под навеса вышел на корму.

Жена и сын привыкли к этим штучкам

И не пытались звать тебя назад.

А ты стоял. И Университет

Тебя казался памятником странным

Воздвигнутым в честь Мертвого Дождя.

10.

Сын жена в Подмосковье у тещи.

Жизнь представляется чуточку проще.

Стал на два месяца холостяком.

Ходишь по желтой воде босиком.

Плавочки. Девочки. Солнце. Июль.

Сколько когда-то отлил ты здесь пуль!

Как ты любил этот пляжик и пруд!

Чувствуешь тяжесть блаженных минут?

Ну, потяни их еще. Потяни!

И развались под сосною в тени.

Вспомни, как нимфу ты нес на руках

И не на шутку испытывал страх,

Что об иголки сосновые вдруг

Ноги поранит она.

                       Славен круг!

Символ великий, который наш путь

В точку отсчета обязан вернуть.

В мудрости старых, банальнейших слов

Ты, как никто, знаешь толк, теософ!

Времени куча, как в те времена.

Только вот нимфа, увы, не видна.

Только вот нимфа, увы, не видна.

Зато ты увидел в небе виманы,

Летательные аппараты атлантов.

Сверкали они золотым и боками.

Не самолеты, не вертолеты,

А именно виманы.

Разве можно представить виманы

Тому, кто привык слушать команду:

«Пристегните ремни»?

Разве могли бы себя пристегнуть

Ремнями к чему-то

Воители и воительницы,

Привыкшие править, а не подчиняться?

Стояли они на воздушных террасках

Своих фантастических кораблей

И любили друг друга,

И славили мир,

Потому что

Мир славил их.

И одна из воительниц обнаженных

Сказала тебе:

«Счастлив же будь, о, царь!»

Ты хотел возразить ей,

Но воители и воительницы

Вслед за своей подругой

Стали кричать:

«Счастлив же будь, о, царь!»

И об волны эти разбился малый твой крик,

Как последний из островов Атлантиды

Разбился о волны Потопа.

И только подумал ты о Потопе,

Как исчезли виманы,

И появилась туча.

И засобирались люди,

Заодевались поспешно.

Спрятались в сумки приемники,

Минуту назад вещавшие

Громко и самонадеянно

О том, что политика есть.

И не было больше политики.

И не было больше политиков.

И был только ливень один.

И его могучее одиночество

Только ты разделял.

11.

Ударили в щиты мечами

Космические светоносцы

В честь годовщины Августа.

                               А ты

Достал из ящика почтового повестку.

Судебную повестку, где тебе

Предписывалось аж в трехдневный срок

Осуществить оплату алиментов.

В недоумение вертя бумагу,

Ты вспомнил первую свою семью

И мальчика, больного раком крови,

Умершего семь лет тому назад.

Чиновничек, конечно, был рассеян,

Поэтому и перепутал что-то,

И путаницей этой отстегал

Тебя в честь праздничка

Рождения Свободы.

И утром 19-го ты

Отправился не в центр, а в нарсуд.

Ты шел по темным, длинным коридорам

И нужной комнаты найти не мог.

«Что ищем, дорогой?» – тебя спросили.

Ты обернулся. На тебя смотрел

Старик плешивый в сером свитерке.

Гид местного суда. Любитель чая,

До пенсии работавший в тюрьме,

А ныне подвизающийся здесь.

«Что ищем?», – снова бывший надзиратель

Тебя вопросом за грудки схватил.

И тут же улыбнулся: «Алиментщик?

Вон комната твоя. Иди! Иди!»

Ты час, не меньше

Просидел под дверью,

Пока тебя судебный исполнитель

Не соизволил, наконец, принять.

Ах, толстая советская свинья!

Как долго ты в душе копалась рылом!

В чужой душен, пока не поняла,

Что совершила все-таки ошибку.

И хрюкнув от досады, отвернулась –

Ведь извиняться не привыкла ты.

А ты, интеллигент, домой вернувшись,

Решил, что дома просидишь весь день.

Жена и сын, вернувшиеся с дачи,

Тебя напрасно звали погулять

По тем местам, куда хотел ты ехать

Еще каких-то пять часов назад.

«Я погулял уже. Спасибо!», –

На предложенья отвечал ты зло.

А за окошком дождь заморосил.

«Теперь один, наверное, пойдешь?», –

Жена спросила робко и с надеждой.

«Нет, не пойду! Дождей не выношу!

Я солнышко теперь предпочитаю».

На следующий день сидели молча,

Неторопливо завтрак доедая.

Когда последний сделал ты глоток,

По радио сказали, что сегодня

Ждет Белый дом защитников своих.

И вечером там митинг состоится

В защиту тех, кто защищал тогда

Россию от чекистского подвала.

«Естественно, туда ты не пойдешь?», –

Жена и сын тебя спросили хором.

«Естественно, что я туда пойду!»

12.

Вечерний митинг сделался ночным,

А люди все никак не уходили.

В тебя пахнуло куревом дрянным:

«Простите, Вы тогда у Дома были?»

«Да, был, конечно. А к чему вопрос?

Считаете меня простым зевакой?»

«Ну, вот куда теперь Вас черт понес!

Припомнил я, как дипломат Ваш звякал.

Вы так смешно носились с ним тогда».

«По-моему, сейчас живем смешнее».

«Само собой. Вот с куревом беда.

Дешевка. Дрянь…

                    Совсем замерзла шея.

Я подниму, пожалуй, воротнику.

Тут до утра надышишься озоном.

Давай с тобою долбанем, старик.

Я прихватил вот фляжку с самогоном.

Не хочется? Как хочешь. Ты пижон.

А год назад хлестал такой дождина,

Что ты б за это самый самогон

Сгонял бы на луну быстрее джинна».

«Причем тут джинны? Ладно, уломал.

Вытаскивай свой порошок стиральный.

Считай, что у меня в руке бокал.

Давай с тобой за дождь мемориальный!»

«Мемориальный дождь? Да ты поэт!»

«Ну, не поэт, а все-таки филолог».

«А я вот люмпен. Год работы нет.

Ум короток. Зато вон волос долог».

«Ах, волос долог? У меня вон плешь.

А я, представь-ка, тоже без работы».

«Ну, ты даешь, старик! Огурчик съешь.

Солененький. Бери, бери. Чего ты?»

«Да, ничего. А просто жалко мне,

Что нет сейчас ни капли, ни дождинки».

«Ну, скажешь тоже! Дождь! Спасибо. Не…

Сейчас бы растянуться на перинке…»

Ты отошел подальше. И один

Смотрел на Белый дом, повитый тьмою.

И вдруг раздался голос: «Господин,

Позволь тебе я душу вмиг омою».

Прекрасный женский голос прозвучал.

Ты обернулся. Никого нет рядом.

И тут же ливень по твоим плечам

Полился, заструился водопадом.

Он длился миг. Но ты насквозь промок.

И за такое же мгновенье высох.

И это мир стал для тебя далек,

И мир неэтот для тебя стал близок.

Казалась жизнь учебой в МГУ.

И не боясь людской и Божьей кары,

Воскликнул ты: «Я кое-что смогу

Еще свершить в пределах Манвантары!»

Август – Сентябрь – Октябрь 1992 года.

 

Стражница шамбалы, или семь капель

 Автор: ТРИ ПОЭМЫ

СТРАЖНИЦА ШАМБАЛЫ, или СЕМЬ КАПЕЛЬ АМРИТЫ (поэма)   Единая ЧашаСТРАЖНИЦА ШАМБАЛЫ,

или

СЕМЬ КАПЕЛЬ АМРИТЫ

(поэма)

 

Единая Чаша.

Пролог

Нет званых, только Избранные здесь.

И в каждом Лике свет играет Божий.

Попробуй, альпинист, сюда залезь,

К земле священной прикоснись подошвой!

Лабораторий тайных этажи

Дерзни узреть из оптики элитной!

Хоть сверхэкипировку закажи,

Не влезешь, не узреешь, любопытный!

Но, может статься, странный аромат

Войдет в тебя, развеяв огорченье.

И час ночной нежданно будет смят

Каким-то странным выплеском свеченья.

И странные подарят голоса

Песнь о всегда недремлющей дружине.

Ты вскинешь удивленные глаза

И Женщину увидишь на вершине.

В коротенькой тунике средь снегов,

Высокую и с луком за плечами.

Ты не успеешь сделать трех шагов,

Как Женщина стрелу найдет в колчане.

И молчаливым жестом скажет: «Стой!»

Блеснут приказом камни диадемы.

И ты, любуясь странной красотой,

Растерянно зашепчешь: «Где я? Где мы?»

И Лучница тогда отложит лук,

Рукой погладит золотой нагрудник,

И скажет миру целому вокруг:

«Я Стражница Единой Чаши, путник».

«Какой Единой Чаши? Объясни!

Я ничего не знаю, сын долины!»

Но в золотых сандалиях ступни

Уже растают.

                       И снега и льдины

Лавиною ответят: «Уходи!

Не оскорбляй сомненьем Горы Наши!»

И ты уйдешь.

                       Но будет жить в груди

Тот странный сон о Женщине и Чаше.

 

Капля первая

Берег песком золотым сверкает.

Море сверкает золотом.

Неотличима вода от земли.

Небо неотличимо от них.

Единым стала Триада.

О, Блистательная Триада!

О, Небесная Воля,

Отраженная в Атлантиде!

Мастер, Мастер, постой! Скажи,

Что за город ты строишь?

Город Ворот Золотых?

Спасибо, что удостоил ответом.

Мастер, Мастер, постой! Скажи,

Что ты в Городе строишь?

Золотые Ворота?

Спасибо, что удостоил ответом.

Мастер, Мастер, постой! Скажи,

Кто первым пройдет под Воротами?

Золотой Император с Возлюбленной?

Спасибо, что удостоил ответом.

Подъехала к берегу колесница.

Золотая к берегу золотому.

Вышла из колесницы Женщина.

Сняла золотую одежду,

И золотою кожей

Коснулась воды золотой.

Ей поклонились слуги.

Ей поклонились деревья.

Ей поклонились цветы.

Ей поклонились горы.

Ей поклонился Город.

Так была хороша

Ее нагота.

Ничего не осталось на Женщине.

Ничего, кроме перстня.

И Камень, справленный в перстень,

Ярче солнца сверкал.

И ярче песка золотого.

И ярче воды золотой.

И когда выходила Женщина

На берег, свершив омовенье,

То перед ней сверкнула

Фигура в черном плаще.

И, черным сияньем полный,

Руку к заветному перстню

Протянул человек без лица.

Упали от страха слуги.

Опали от страха деревья.

Цветы от страха завяли.

Горы низкими стали.

Город свой блеск потерял.

Женщина не испугалась.

Она протянула перстень

Черной фигуре навстречу.

И когда черный взгляд поравнялся

С Камнем, который сиял,

То вылетел Луч из Камня,

И сделался Он стрелою,

И поразил человека,

Носящего черный плащ.

И радостно встали слуги.

Листвой зашумели деревья.

Сочнее цветы зацвели.

Сверкнули вершинами горы.

Город умножил блеск.

И с Неба сошла колесница.

Вышел из колесницы

Прекрасный и Вечно Юный.

И протянул он Чашу.

И Женщина Чашу взяла.

И когда отпила Она каплю,

То Прекрасный и Вечно Юный

Скрылся в Чертоге Небесном.

Женщина в Город вернулась

К Возлюбленному своему.

И Золотой Император

Ей лук подарил золотой.

Капля вторая

Надежно укрыта Священная Карта.

Великая, Славная Ариаварта!

Страна алтарей и космических песен.

Любой разговор о тебе неуместен.

Достойны тебя лишь Сензар да Санскрит.

Пусть сердце мое о тебе говорит.

В нем много накоплено с неких времен.

Владыка страны, вспоминаю твой трон.

Ликующий хор драгоценных металлов.

Сверканье камней: и огромных, и малых.

И Главного Камня медлительный луч.

О, Камень, гроза черных магов и туч!

Он в перстне, как в крепости страж на дозоре,

И утро встречал, и вечерние зори.

Кричали враги и сгорали в луче.

Но как-то с кувшином пришла на плече

Босая отшельница издалека.

Сказала: «О Царь, да продлятся века

Твои и возлюбленной славной твоей.

Напиток Бессмертья несу я. отпей!

Не будет у Светлого больше врагов,

Когда отопьет он напиток Богов».

И Царь неразумно кувшин притянул.

Но в небе раздался неслыханный гул.

И юная жрица проснулась на ложе:

«Мой Царь погибает. Я знаю. Ну что же!

Ты к жертве меня призываешь, о гром!»

И в миг оказалась она пред Царем.

Метнулась и сделала первый глоток.

Сверкнул на отшельнице черный платок.

И с воплем исчезла она, всех прокляв.

Напрасно отвары носили из трав.

Напрасно целители шли из пещер.

О Жрице отравленной Музыка Сфер

Поведала всем потрясенным Богам.

И с неба сошел Светоноснейший Сам.

И Чашу Амриты воздел над землей:

«Пусть юное тело не станет золой.

Огонь погребальный, пред Агни ты груб.

Пусть капля коснется безжизненных губ».

И каплю Амриты он вылил одну.

И Женщина встала, взглянув на с рану.

Несли ей сокровища тысячи слуг.

Но в руки ей стрелы упали и лук.

Надежно укрыта Священная Карта.

Великая, Славная Ариаварта!

В песок превратились всех храмов врата.

Но ходит Бессмертная Женщина та.

С улыбкой несет неусыпный дозор.

И спрятано Имя Ее между гор.

 

Капля третья

«Эй, рабыня, ты нравишься мне!

Да, ты очень нравишься мне.

Потому к ожерелью хочу золотому

Прибавить еще безделушку одну».

«О Господин! Щедрость твоя так щедра,

Что представить себе не могу

Я подарка другого.

Серьги ль это? Браслет? Иль перстень?»

«К перстню вернемся… Но слово мое

Не об этом, рабыня со взглядом царицы.

Я дарю тебе свиток. Бери.

В нем записано имя свободы твоей».

«Господин… Господин… Господин…

Кто же ты, Господин, что сумел…»

«Что сумел, что сумею! Тебе ли судить?!

Лучше мне окажи небольшую услугу

За подарочек мой небольшой».

«Господин… Господин… Господин…»

«Ну довольно, рабыня со взглядом царицы.

Да к тому же еще не рабыня теперь.

Слушай, женщина! Тот, кто Афинами правит,

Ну, тот самый, похожий на Зевса.

Ну, тот, златокожий.

Ну, этот, чья супруга блистает

Красотой и умом.

Перстень есть у него… А верней, у нее…

Стань подругой ее… Перстень мне принеси…

И рабыня со взглядом царицы

Станет царицей со взглядом Богини.

Ты меня поняла?»

«Поняла, Господин. И сейчас же иду.

Края плаща твоего разреши

Недостойной коснуться губами.

Носишь черный ты плащ,

А не белый, как многие в городе этом».

«Я всегда делал то, что не нравится многим,

Потому-то они и любили меняю

Ну, иди. Да и цвесть твоему

Благовонному телу».

«Скажи, скажи, о жена Правителя!

Добродетельная Супруга,

Возлежащая на ложе знаний

Так же свободно, как и на ложе любви.

Скажи, скажи, Добродетельная,

Правда ли, что Супруг твой,

Похожий на Зевса Великого,

Сделал тебе подарок,

Достойный и вправду Зевса?»

«Да, о неведомая подруга.

Он подарил мне любовь.

Любовь, которую дарят Боги.

Только Боги одни».

«Скажи, скажи, о жена Правителя,

Правда ли, что к любви такой

Супруг твой прибавил перстень

С Самым Волшебным Камнем,

Который есть на земле?»

«Да, о неведомая подруга.

Хочешь взглянуть на него?»

«Очень и очень хочу, Госпожа».

«Вот он. Скорее смотри!

Но что же делаешь ты?

Кинжал появился откуда?

Сосуды сердца тонки,

И даже Асклепий сам

Мне их не сможет зашить».

«Нет, не сможет, Великая Госпожа,

И в этом счастье мое.

И мой возлюбленный Господин

Отныне Владелец Перстня!

О, как сияет Камень!

Как сердце ласкает луч!

А сердце твое, Госпожа,

Мой ласкает кинжал».

«О неведомая подруга!

Знаю, чья жертва ты.

Был он в черном плаще…»

«Да, Госпожа, он был.

И много раз еще будет.

А ты никогда не будешь.

Разве что тенью темной

В темном царстве теней».

«О неведомая подруга!

Кинжал твой в сердце моем.

Но не режутся ткани сердца.

Розою стал твой кинжал.

А роза стала огнем.

И стал человеком огонь.

И Богом стал человек.

И Зевсом сделался он.

И Чаша в его руке.

И в Чаше странный нектар.

Он каплю нектара льет.

Она касается губ моих.

Нет больше раны во мне.

И почему-то лук.

Лук у меня в руке.

Великий лук золотой.

И Зевс говорит, чтоб я

выпустила стрелу

В того, кто стоит сейчас

Там… за твоей спиной…

Я выполню Бога приказ.

Но где же стрела моя?

О неведомая подруга!

Ты превратилась в стрелу.

И я выпускаю ее.

Как ты печально поешь,

Поражая сердце того,

Кто в черном плаще пришел

За перстнем Отца Афин.

Прощай, о неведомая подруга.

Царица… А может, рабыня…

Ты доказала дружбу свою,

Став меткой моей стрелой.

О мой Супруг любимый,

Я чувтсвую тягу к снегу,

Не к нашему теплому морю,

А к снегу Великих Гор,

С которыми горы Эллады

Сравниться не смеют даже

В самом предерзком сне.

О мой Супруг Великий,

Я стала Стражницей Гор,

Лучницей Гор Священных,

Где наша с тобою бренность

В Бессмертие перерастет».

 

Капля четвертая

Бог, который обжигал горшки,

Ты дворцам и хижинам Подмога.

И грехи и мелкие грешки

Ты умел прощать с улыбкой Бога.

Не давал целебную траву,

А Любовь прописывал и Веру.

Так прости несчастную вдову,

Что она пошла к легионеру,

Продала ему подарок Твой

За щербатый, стершийся сестерций.

Грубый воин взял горшок домой,

И смягчилось римлянина сердце.

Полюбил такую же, как он,

Христианку. дочь публичной девки.

Змеи-цепи зри, Лаокоон!

Гимны петь придется без распевки.

На тебя глазеет Колизей.

Топчет бык твою подругу с ревом.

Ну, глазей, кромешный ад, глазей!

Жги своим дыханьем нездоровым!

Есть Огонь другой. Он победит!

Ваш огонь нечист и мажет грязью.

…Кто же это там, холен и брит?

Он велит слегка помедлить с казнью.

Он остановил людей с огнем.

Он идет надменно по арене.

Он все ближе. Черный плащ на нем.

Что за чудо? Встал он на колени!

Встал – и говорит, и говорит:

«Мученик, я мучеников славлю.

От мучений я тебя избавлю.

Мученик, я мученицу славлю.

От мучений я ее избавлю.

Слушай… Слушай… Дорогу мне…

Ты укажи мне дорогу…

Нет, не к вашей молельне!

На что мне она?

Слушай… Слушай… Дорогу мне…

Ты укажи мне дорогу…

Нет, не к зарытому кладу!

На что мне он?

Слушай… Слушай… Дорогу мне…

Ты укажи мне дорогу…

Нет, не к покоям цезаря!

На что мне они?

Ты укажи мне дорогу

К сердцу твоей жены.

На что? Я скажу, на что.

Сердце мученицы горит

Ярче золота мирового,

А значит, свет его может слиться

С лучом Великого Камня.

Какого Камня?.. Неважно…

Зачем тебе это знать?

Куда для тебя важнее

Увидеть свою жену

Воскресшей и освобожденной,

Идущей с тобою рядом.

А мне нужен перстень

С Великим Камнем.

Укажи, укажи мне дорогу

К сердцу твоей жены!

Не хочешь? Говоришь, что я все равно

Не дойду? В пропасть свалюсь?

Заплутаю в потемках?

Раньше ты заплутаешь

В огне моего костра!

Укажи… Укажи дорогу!

Нет? Зажигать костер!

Зажигать! Зажигать! Зажигать!

Где эта мертвая недотрога?

Прочь гоните быка!

Он и так распорол ей грудь!

А сердце выну я сам!

Вот оно! Вот оно! Вот оно!

Укажите к нему дорогу!»

Бог, который обжигал горшки,

Ты умел прощать с улыбкой Бога

И грехи, и мелкие грешки.

Но не этот грех. Приди, Подмога!

Стало сердце мертвое стучать.

В грудь вошло невинно убиенной.

И тогда безумия печать

На личине вспыхнула надменной.

Глядя, как покойница встает,

как она становится живою,

Завопил стоящий в черном. Тот,

Кто считает ложь своей женою.

Завопил, сзывая черных слуг.

Прибежали и промчались мимо.

А в руках у мученицы лук

Появился на глазах у Рима.

И раздался Голос в небеси,

Голос-потрясатель Колизея:

«Кроткая, не милуй, а рази!

Милосердье в том, чтоб бить злодея!»

Золотая вспыхнула стрела…

И тотчас же в мире стало тише.

И Добром сжигая море зла,

Появился Тот, Кто всех превыше.

Поднял Чашу Он над головой,

Вылил каплю женщине на сердце:

«Мученица, быть тебе живой.

Вечно о Снега Святые греться.

Ты носить достойна мой колчан.

Вижу, ты всегда готова к бою.

Ты в лицо рассмейся палачам,

И твой муж воскреснет за тобою.

Он к тебе придет когда-нибудь…

Но вернется не сейчас… Не вскоре…

А теперь ступай. Нелегок Путь.

Но еще труднее быть в Дозоре».

 

Капля пятая

В снегу городская ратуша.

Площадь в снегу городская.

А всего-то семь дней назад

Площадь в пепле была

И в крапинках черной золы.

Правда, зола и пепел

Стен ратуши не коснулись,

Зато осели на тех,

Кто из ратуши правит.

«Кто ты, со светлыми волосами,

Едва прикрытыми капюшоном?

Кто ты, босая? Здесь черти сами

Ночью плакали над сожженным!

Этой ночью. И всеми другими.

Цветы кладешь ты к месту сожженья?

Кто ты, девушка? Имя? Имя?

Стой! У тебя головокруженье!

Пойдем скорее! Пойдем со мною!

А то придут инквизиторы-братья.

Я тебя согрею. Смою.

Вместо рясы наденешь платье.

Вот мы и дома, бедный листочек,

Сорванный ветром. В тепле ты снова.

Ну поспи же, поспи часочек.

Да будет с тобою любовь Христова!»

«Сколько спала я, святой отец?

И почему вы мне помогали?

Вы же видели то, что я…»

«Видел. Все я, конечно, видел.

Понял. Все я, конечно, понял.

И знаю, что думаешь ты.

Всякий монах тупица.

Не спорь! Ты думаешь так.

Тупица плюс инквизитор,

Который любит науку

О том, как искать ученых,

Чтоб их костерком согреть!

Не спорь! Ты думаешь так!»

«Думаю. Но не так.

Я слишком верую в Бога,

В Имя Христово верю,

Чтобы всех пастырей Церкви

Дьяволами считать.

Вот и Учитель мой…»

«Вот и Учитель твой

Не всех презирал монахов.

Он знал, что есть и такие,

Как, например, твой слуга».

«Но кто вы, святой отец?»

«И снова прежний вопрос.

Ты и впрямь любопытна.

Не зря же Учитель твой

Взял тебя в ученицы

И ни разу об этом не пожалел.

Я бы тоже хотел предложить

Тебе ученицы место.

Естественно, у меня».

«Но кто вы, святой отец?»

«Вопрос, повторенный трижды,

Обязан ответом стать.

Девочка, слушай, я тоже

Из тех, что под рясой постылой

Сердце ученого прячет.

Благостный эликсир

Для блага всего человечества

Я почти приготовил.

Я говорю: «Почти…»,

Потому что мне для успеха

Нужен Великий Камень.

Впаянный в перстень, который

Твой Учитель имел.

И который, наверное, он

Тебе успел передать…»

«Да, перстень тот у меня».

«Все хорошо, о моя ученица.

Значит, будем работать вместе.

Дай мне перстень скорей».

«Но простите, святой отец,

Учитель сказал, что перстень

Я передать могу только тому,

Кто скажет Имя Священных Гор.

Не то, которое знают многие,

А то, которое знают Те,

Кто Горами Священными правит».

«Имя… Ну да, конечно, Имя.

Дай мне взглянуть на перстень,

Имя я вспомню тотчас».

«Нет, мой новый Учитель.

Имя сначала. Перстень потом».

«Да, да! Ты была упряма.

Хорошее свойство в ученье.

Но все-таки перстень дай!»

«Имя сначала. Перстень потом».

«А ты не боишься, детка,

Что я шепну ненароком

Братьям костра и пыток

О бедной гостье одной,

О бедной гостье моей?..»

«Теперь я тебя узнала.

Ты сидел в трибунале

У всех за спиной

И что-то судьям шептал.

И я даже знаю что!»

«Ты правильно угадала!

И ряса моя не ряса,

А черный прекрасный плащ.

Вот я его развернул!

И я им накрыть смогу

Увертливого мышонка!

Живо перстень давай!

Не отдашь? Ну, тогда, ученица,

Учись умирать!

Испробуй напиток мой.

Наконец-то разжала губы

Шампанское посвященья.

Посвящаю тебя в мертвецы!

Это надежная склянка.

.. Но где же? Где перстень ее?

Все обыскал – и нет.

О радость, блеснуло что-то!

Но что это? Что же? Что?

Откуда ты, третий лишний?

И почему сияешь?

Снова явился ты!

Теперь не видать мне Камня!

Но и тебе не видать

Больше в живых девчонки.

Я ее отравил. Отравил. Отравил!

А ее учителя сжег.

Что же делаешь ты?

Опять поднимаешь Чашу?

Ту проклятую Чашу?

Опять выливаешь каплю?

Ту проклятую каплю?

Опять воскресенье случилось.

Опять взялись лук и стрелы.

И в сердце мое опять

Летит из лука стрела…»

Кто Ты, со светлыми волосами,

Не прикрытыми капюшоном?

Кто Ты, босая? Ангелы сами

Тебя послали вслед за сожженным.

Этой ночью уходишь с ними.

Утро встретишь в Главной Твердыне.

Больше Твое не потребуют Имя.

Стражница Шамбалы ты отныне».

Капля шестая

«Отче, отче, вот хлеб с молочком

Снести родители наказали.

Я вот, отче, как ты, босичком.

…Сеничка-то, чай, тоскует о сале.

Родители сказывали, не ешь

Никакого ты мяса-сала.

Ты уж Птичку Божью утешь

Она по небу летать устала.

Отче, отче, а говорят,

Еще ты кормишь бурого мишку.

Отче, снег блестит, как наряд.

…Сейчас не хлебца бы, а коврижку.

Отче, а правда, что ты святой?

Правда, что сам наш великий княже

Приходит как человек простой

К тебе за советом, монахом ряжен?»

«Ах ты, девочка, Князь есть князь

Что ему наряжаться монахом?

Он приходит в одежде своей.

В княжеской, отроковица».

«Отче, отче, знаешь, а ты,

Живешь не в лесу и даже не в келье.

Дом твой там, где горы круты.

А в горах снега да метели.

А кто эти снега пройдет,

Кто честней будет самых честных,

Тот окажется у ворот

Града, чудного из чудесных.

Ни чертей там нет, ни смертей.

Блеск-сиянье средь темной ночи.

Там святой святого святей.

И святее всех сам ты, отче!»

«Верно, девочка, говоришь.

А знаешь ли, отроковица,

Что сиянье от Камня идет,

Такого, как в перстенечке моем?

Только Камень, который там,

Намного этого больше.

На-ка вот поиграй перстеньком.

А я по лесным погуляю тропам,

Посошком потревожу снег».

«Эй ты, девочка! Аль не слышишь?

Подойди, говорю, сода.

Али князя не признаешь?

Где, скажи, преподобный?

Ах, ушел!

Значит, скоро придет.

Я подожду его. Подожду.

На-ка, отроковица, коврижку.

Вся она аж блестит медком!

А у тебя что в руке блестит?

Перстенечек? Дай посмотреть!

Я такой красоты

Давно не видал».

«Дяденька, а у нашего князя

Плащ-то совсем не черный.

Дяденька, а у нашего князя

Конь-то не вороной.

Дяденька, а у нашего князя

Дума-то белая, а не черная».

«Дай мне перстень, блаженная девка!

Нет? Получай вторую коврижку.

Булатную. Под сосок!

Готова дуреха. Но что это?

Кто меня рвет и ломает?

Прочь, проклятый медведь!

Нет на тебя рогатины!

Пошел! Реви не реви,

Я все равно не умру.

А девка ваша подохла.

Скорей, скорей на коня!

Чтобы вам подавиться

Вашим же перстеньком!»

«Отойди-ка, мишенька-молодец!

Видишь Чашу в моих руках?

Вылью капельку я из Чаши.

вылью на раненое сердечко

И да вспыхнет оно сильней!»

Встань, девица-отроковица!

Долго спать тебе не годится.

Нету на свете девочки.

Лук да калены стрелочки

Воительница возьмет.

Нет, не ускачет т о т!

Не отсидится в медвежьем углу.

Верно, мишенька?

                               Ни к селу

Путь воительницы.

                               Ни к городу.

А к Великому Снегу Горному.

Ты прими Мой Дозор. Прими.

Стань меж небом и меж людьми».

Капля седьмая

В скромном, но очень почтенном отеле,

Где пуритански изящны постели,

Где по утрам подается овсянка,

Где невозможна солдатская пьянка

Даже в разгар самой страшной войны,

В этом отеле все возбуждены.

Шепчут друг другу нью-йоркские дамы

О поученьях тибетского ламы.

Он целый месяц в отеле живет.

Ламу на части растащат вот-вот.

За ученицей идет ученица.

Лама в любые сердца достучится.

Лама ночью покинул номер.

Лама в номер стучит другой.

Лама шепчет: «Открой, сестра!»

«Кто вы? Зачем вы здесь?

Или тибетский учитель

Женщину возжелал?»

«Разве не видит сестра,

Кто стоит перед ней?

Разве не знает лама,

Кто такая сестра?»

«Но разве не знает лама,

Что сестра к нему не идет?»

«Не идет… И это прискорбно.

Великий тибетский свет

Нам бы вместе нести.

Сестра – доверенное лицо

Двух русских, которые в Индии

Проживают сейчас…»

«Да. Потому она

И не верит тибетскому ламе».

«Но тибетский учитель знает,

Что сестра должна передать

Великий Перстень Твердыни

Неким друзьям своим

Для некой великой цели.

А после его вернуть

Русской супружеской паре.

И тибетский учитель хочет

В передаче перстня помочь».

«Он уже помогать пытался

Много раз за тысячи лет.

Да, пытался он помогать

В похищенье Великого Камня.,

Который ему так нужен».

«Сестра ошибается. Очень жаль.

Пусть ученицы мои

Скажут сестре о том,

Темен я или светел».

«Сердце сестре говорит

О свете тибетского ламы.

Прочь убирайся отсюда,

Учитель в черном плаще!»

«Сестра оказалась догадливой.

Любуйся черным плащом!

Скорей насладись его видом!

Времени нет у той,

Чья жизнь через миг уйдет!»

«Жизнь бесконечна, ты знаешь.

Что же касается Камня,

То в Индии он давно.

А я здесь живу для того,

Чтобы тебя отвлечь,

«Мудрый тибетский учитель»!»

«Лживая, так умри!

Поболтай о жизни со смертью!»

Все… А перстня и вправду нет.

Они меня обманули.

Срочно в Индию надо.

Пока в океане их пароход,

Я воздух предпочитаю,

Благо билеты таким как я,

Кажется, не нужны –

Летаю без самолетов!

Глупая американка!»

«Черный дух, ты останешься здесь!

Не поможет самость и спесь,

Если с неба стрелы летят.

Сколько хочешь надень ты лат,

Сколько хочешь кощунствуй, злись.

Посмотри, как сияет Высь!»

«Будь проклят, незваный гость!

Ты, оживитель трупов,

ты знаешь, что все равно

Меня невозможно убить!»

«Знаю. Но все-таки ты

Примешь мою стрелу

В память о нашей встрече.

Встань скорее, Сестра!

Вот капля из Чаши моей.

Да станет она океаном

В сердце Воительницы шуметь.

Свободно держи мой лук.

Свободно пускай стрелу.

Черный дух поражен.

Он исчез.

И Тебе пора уходить.

Тебя заждались Снега

Наших Священных Гор.

Стражнице не пристало.

Дозор надолго бросать».

Единая Чаша.

Эпилог

Словно кем-то тебе завещанный,

Странный сон с неизвестной Женщиной.

Сон о Женщине и о Чаше…

Сон, что снится все чаще, чаще…

Неудачное восхожденье

Вспоминаешь как наслажденье.

Грезишь ты о снегах опять.

Хочешь Женщину ты позвать.

Луч, сверкавший в Ее диадеме,

Он тебя разделил со всеми.

Золотых сандалий следы

Зачеркнули твои труды.

Все, что раньше важным казалось,

Потускнело. Ушло. Распалось.

Все твое потерпело крах.

Только Женщина с Чашей в руках.

Чаша эта полна. Едина.

Ты кричишь: «Напои паладина!

Дай хоть капельку, Госпожа!

Жить хочу я, Тебе служа!»

Нет. Не слышит Женщина зов.

И врываются стаи сов

В сон… И греза теряет власть.

Но мерещится, что пролилась

В миг последний вся Чаша разом.

И с землей ты уже не связан.

1997 год.

 

 

Тяга к священным длиннотам настоящая

 Автор: ТРИ ПОЭМЫ

ТЯГА К СВЯЩЕННЫМ ДЛИННОТАМ ТЯГА К СВЯЩЕННЫМ ДЛИННОТАМ

     Настоящая литература всегда парадоксальна. Вот потому-то с одной стороны она дала миру выражение: «Краткость сестра таланта». С другой – подарила нам замечательно длинные произведения, вроде «Божественной комедии» или «Фауста».

     Мне всегда хотелось попробовать и то и другое. Поэмы были для меня некими священными длиннотами. Это когда хочется, чтобы словесный поток не кончался и не кончался, когда чувствуешь, что каждое слово в нем от Большого, Бессмертного, Неземного Слова!

     Я решился включить три таких «священных длинноты» для тех, у кого еще не пропала охота читать поэзию долго. Да еще и думать о том, что читаешь. А иногда не думать, просто наслаждаясь звуками и тем, как они сплелись между собой.

     Поскольку, я обильно пересыпаю всю свою поэзию столь любимой моему сердцу эзотерикой, то считаю своим долгом кое-что прояснить.

     Речь идет о некоторых именах, что встречаются в «священных длиннотах». Быть может, я не уважаю своего читателя, пускаясь в подобные объяснения? Если так, то у такого искушенного читателя я прошу прощения.

     Итак:

ШАМБАЛА – Обитель Братьев и Сестер легендарного Гималайского Братства, расположенного в горах.

АРИАВАРТА – не менее легендарная, и не менее реальная Страна Древних Ариев, расположенная где-то в Индии.

ВЕЛИКИЙ ВЛАДЫКА – Глава Шамбалы.

СЕН-ЖЕРМЕН – Он же Учитель Ракоци – один из Великих Учителей Шамбалы.

УРУСВАТИ – имя, данное Елене Ивановне Рерих Великим Владыкой. В переводе с санскрита означает Свет Утренней Звезды.

МАНВАНТАРА – временной отрезок, значительно превышающий миллиард лет и наше воображение.

АМРИТА – Чаша Бессмертия, имеет как прямой, так и переносный смысл слова. Считается, что Адепт, когда он становится Адептом и обретает право на реальное многовековое существование в одном нестареющем теле, выпивает содержимое этой чаши. Напиток Бессмертья. О реальности такого напитка неоднократно упоминается в эзотерической литературе.

ГРААЛЬ – Чаша, в которую была собрана кровь Христа после Распятия. Или камень, что обязательно присутствует в перстне Адепта. В тайных науках считается, что и Чаша и Камень одного свойства, потому что сделаны из метеорита, прибывшего на Землю из далекого созвездия Орион. Именно там Высокие Сущности решили помочь многострадальной, почти первобытной планете нашей. Грааль, даже его небольшой фрагмент, способен невероятно усилить энергетику желания того, кто владеет заветным перстнем или Чашей. На Востоке этот Священный Камень называется ЧИНТОМАНИ.

ТЕОСОФИЯ – Божественная Мудрость, синтез науки, религии и философии, как определяла ее Елена Петровна Блаватская, основательница теософского движения.

АГНИ-ЙОГА – Огненная Йога, Учение Живой Этики. Принесено в мир Великими Учителями через посредство Николая Рериха и его жены Елены Рерих. Согласно этому Учению к нашей планете сейчас устремились новые космические энергии. Их задача сжечь весь сор и грязь, задавивший и отравивший нашу планету. Для злодеев эти энергии гибельны, для несущих Свет – очистительны.

     Это те основные Слова, без которых трудно читать мои поэмы.

Все остальное, кажется, в специальных пояснениях не нуждается и вполне доступно тому, кто не чурается «священных длиннот».

     Более того, в одном отзыве на мою очередную публикацию рецензент крупной столичной газеты написал: «В стихах Леонида Володарского странным образом соединяются мистические, социальные и бытовые мотивы». Почему это странно? Такие же строки можно было бы адресовать Гете, чьего «Фауста» я уже упоминал в начале.

     Только попадая в условия реального земного быта и его социальных проблем, Высшее и может явить себя обычному человеку. Иначе получается отвлеченная абстракция. Да и Сами Великие Учителя призывают своих земных учеников не забывать об исполнении своего человеческого, а, значит, и социально-бытового долга.

     Только тогда художественное произведение и становится по-настоящему художественным и из него перестает слишком голо торчать идея. Только такая «священная длиннота» и может рассчитывать на то, что не утомит читателя своей длиннотой.

                                   Леонид Володарский