«полжизни прокурил и – не

 Автор: Анатолий Кобенков

«Полжизни прокурил и – не кури…»

Полжизни прокурил и – не кури…

Ни трубки не набей, ни сигаретой

дыханье не прерви… Больничный морок

шатается в больничном коридоре –

то к стеночке виском своим прилипнет,

то носом ткнётся в мутное окошко,

чтоб высмотреть на улице счастливо

покуривающих: млечный путь «Родопи»,

сатурново кольцо моршанской «Примы»

и трубочная роспись Пикассо…

Полжизни откурил и – не кури…

Ни поцелуя с мундуштком, ни с фильтром…

Преломлен блеск табачных бивуаков,

погашены фонарики «Дуката»

и, брошенные, остывают чаши

искусников миланских Савинелли,

угрюмых мастеров от Петерсона

и нашей Явы, и гуд бай, Биг Бен…

Прощай, виденье, и прощай, везенье

с прожилками бумаги папиросной,

с волокнами табачных сухожилий

и вересковой трещинкой, прощайте,

столетний вереск, и прощайте, груша

и клёнышек – прощайте, кукурузный

початок… я в слезах снимаю шляпу

пред пенкой, заливающей бриар…

Полжизни продымил и – уходи…

То вену подставляй, то ягодицу

под хоботки шприцовых насекомых…

Заглянешь внутрь, а там, на месте сердца –

ночь, улица, фонарь, аптечный комплекс,

и дамба меж окурочком и Летой

из топкого предсердья с ноготок…

Кто снится уходящему из жизни

курильщику? Вы думаете – Черчилль

с пришпиленной к губе своей сигарой

иль трубка, за которой ходит Сталин

(куда она, туда свернёт и он)?

Вот и ошиблись, ибо – «что ему Гекуба

и что Гекубе он»? Обыкновенно

курильщику, бегущему из жизни,

и женщины являются, и дети,

которых он – то спички потерявши,

а то и трубку, взял да напридумал:

не покурить, так хоть поговорить.

Они над ним, почти уже погасшим,

на крылышках табачных пролетают,

в руках у них табачные колечки,

в устах – гобои папы Петерсона,

в зубах – свирели папы Савинелли,

а меж ключиц – бигбеновский тромбон.

Да здравствует оркестрик с лакримозой

великого Моцарта, с аллилуей

Андре Форе, и дирижёр – курильщик,

и две трубы, поющие о трубках,

и посему – подвинься, Dies Irae

карающего Верди, дай взметнуться

прелюдии картавых зажигалок…

Жизнь кончилась, пора перекурить…

 

 

«эти капризы рыхлой резьбы по

 Автор: Анатолий Кобенков

«Эти капризы рыхлой резьбы по кругу…»

Эти капризы рыхлой резьбы по кругу

наших прогулок – родственники по вскрику

(да и по всхлипу) книге Исход, в которой

счастья коленце из одного колена

перетекает в другое – стопа музыки

там и вступает, где ваша боль ступала,

бедный Сирах, громокипящий Енох,

там и ступает, где от сибирской Евы

лишь черенок яблоневый – не боле

горького семечка, ставшего Божьей волей

сладкой репризой в небо летящей рамы –

вспышка гераньки в тюлевом нимбе мамы…

 

 

* * *

«я человек дороги…» я человек

 Автор: Анатолий Кобенков

«Я человек дороги…»

Я человек дороги –

жёстких скамеек,

алюминиевых кружек,

цыганских пророчеств…

Подмигивание локомотива

я принимаю за соринку в зенице Господа,

тишину полустанков –

за косноязычье бесов…

Если хотите,

отберите у меня шляпу,

сумку, полную рукописей,

галстук с разводами,

брюки в клеточку –

стану родственником локомотивной трахомы,

вредным соседом тишины полустанков;

лягу на дно зацелованной кружки –

ржавым портвейном,

прозрачным спиртом, –

перед тем, как напиться,

вы обобьете зубы

о подпрыгивающий алюминий…

 

 

* * *

Песня песней а коли жизнь

 Автор: Анатолий Кобенков

ПЕСНЯ ПЕСНЕЙ А коли жизнь и, правда, повторима, как железнодорожные столбы – я вздрагиваю: дщерь Ерусалима из Песни Песней,                из второй строфы, невесте даденной, является: ПЕСНЯ ПЕСНЕЙ

А коли жизнь и, правда, повторима,

как железнодорожные столбы –

я вздрагиваю: дщерь Ерусалима

из Песни Песней,

               из второй строфы,

невесте даденной, является:

«Доколе

ты пьянствовал, мой мирровый пучок

уж у грудей…» –

               и влажные ладони –

голубками – к бедру и на плечо…

И мнится мне: под небом Приангарья,

на улице Трилиссера и там,

где вечный жид играет на гитаре,

где злой чечен читает по складам –

и кедры в радуге и виноград на блюде,

и кипариса тонкие листы…

И вздрагивают маленькие груди,

как самые тяжёлые цветы;

и слово за слово, дыханье за дыханьем,

минута за минутою, и вот –

до петухов и с ними,

                      с петухами,

и после них – свирель моя поёт,

и яблоко за яблоком,

                      и день ли

иль ночь – неведомо,

                      и слёз не удержать:

как много нас, как мало Иудеи –

накрыл плечом и вот уж не видать!..

 

 

* * *

«плыть на твоих коленях…» плыть

 Автор: Анатолий Кобенков

«Плыть на твоих коленях…»

Плыть на твоих коленях –

в сторону Праматери,

в область,

где чресла Адама

полны жизни,

а влагалище Евы

готово принять её,

дабы умножить, размножить… –

мимо Змея искусителя,

что радостно окликает меня:

– Сынок!

 

 

* * *

«вишенный сад, из которого трубка…»

 Автор: Анатолий Кобенков

«Вишенный сад, из которого трубка…»

Вишенный сад, из которого трубка

резана сторожем детского сада,

сизые корни свои распускает,

пробуя жизнь в чернозёме небес.

Раннее утро уходит корнями

в позднее утро, в лужёные глотки

катера, боцмана, чёрной коровы,

белой вороны и ржавого пса.

Книгу раскрывши, дневное светило

дальней горе свои очи возводит –

старый поэт, расшумевшийся в книге,

к этой горе корешком припадет…

Трудно мне, сторожу пряной свободы,

семя по детским садам раскидавши,

корни свои вырывать из детишек,

трубки вишнёвой да псины родной…

 

 

* * *

«приходила бабушка – та, что

 Автор: Анатолий Кобенков

«Приходила бабушка – та, что русская…»

Приходила бабушка – та, что русская:

попила из дедушкиного ковша,

а потом сидела, подсолнух лузгала…

И подсолнух хорош, и она хороша….

Приходила бабушка – что еврейская,

попросила: «Дедушке напиши,

что глаза повыцвели, душа потрескалась»…

Но душа хороша и глаза хороши…

Мы вздохнули враз, вспоминая дедушек,

заревели, подумав, что для утех –

и второй, и первый – гостят у девушек,

но один – у этих, другой – у тех.

Так ревели споро мы – я да бабушки,

что земля набухла, и через час

отшумела пшеница, взошли оладушки,

появились, брызгаясь и лучась

ребятишки: у кошки, потом – у лошади,

а потом – у собачки, и я нашёл,

что легко быть бабушкой, лучше – брошенной:

и тебе, и дедушке хорошо.

 

 

* * *

Двойник в нетронутые тьмы просторов

 Автор: Анатолий Кобенков

ДВОЙНИК В нетронутые тьмы просторов мезозоя мизинец заведя и пяточку введя, он кажет мне лицо, весёлое и злое – гуляки и творца, сатира и вождяДВОЙНИК

В нетронутые тьмы просторов мезозоя

мизинец заведя и пяточку введя,

он кажет мне лицо, весёлое и злое –

гуляки и творца, сатира и вождя.

Он тычется щекой в тяжёлые шпалеры

просторов и времён – затерянный во мгле,

он не заметил, как – сын Марса и Венеры –

он небо потерял и бродит по земле…

Еще весь мир таков, что – коль его наденешь,

как курточку, по швам он поползёт и – щёлк! –

застрянет на замке, но звук ещё младенец,

а те, что есть предзвук, в дошкольниках ещё;

и слова нет ещё, и Вельзевул рассеян,

и истина его в огне, а не в вине,

и Моисея нет, но посох Моисеев

уже скрипит ему и ломится ко мне.

Ещё России нет, но выклик был берёзе,

и Книга не шумит, но мир уже при ней,

ещё не Пушкин, но – «малыш уж отморозил»,

ещё не Мандельштам, но – «список кораблей»…

Пред-Книга, пред-Адам, Вергилий в пред-тумане,

пред – то, что плохо мне и то, что хорошо…

Зачем он мне сейчас, когда на Иоанне

я память потерял, а смысла не нашёл?

Зачем он скинул шлем в космической каюте?

Зачем он сдвинул люк в подводном корабле?

Зачем он мне сейчас – раскрывшему компьютер

под тяжестью звезды на маленькой земле?

 

 

Старый джазмен старый джазмен, чьи

 Автор: Анатолий Кобенков

СТАРЫЙ ДЖАЗМЕН Старый джазмен, чьи остатки волос разноцветны, как гул дискотеки (польская хна, ассирийская басма, российская сивость) – старый джазмен, чей слух переперчен Армстронгом, а пересолен: где – Каунтом Бейси, где – Диззи Гиллеспи (чёрные блюзы, белая ночь диксиленда) – старый джазмен, прикупивший и домик, и шлюпку, чтобы глядеть на Байкал и бродить по Байкалу (зубы корявы, а пузо – огромно и лаяй, руки лохматы, а щёки – что колкий шиповник) – старый джазмен уверяет меня, что оставил гам ресторана и грохот эстрады заради древней старухи, чей дом СТАРЫЙ ДЖАЗМЕН

Старый джазмен,

чьи остатки волос

разноцветны, как гул дискотеки

(польская хна, ассирийская басма, российская сивость) –

старый джазмен,

чей слух переперчен Армстронгом,

а пересолен: где – Каунтом Бейси, где – Диззи Гиллеспи

(чёрные блюзы, белая ночь диксиленда) –

старый джазмен,

прикупивший и домик, и шлюпку,

чтобы глядеть на Байкал и бродить по Байкалу

(зубы корявы, а пузо – огромно и лаяй,

руки лохматы, а щёки – что колкий шиповник) –

старый джазмен

уверяет меня, что оставил

гам ресторана и грохот эстрады заради

древней старухи, чей дом «через дом», чьи напевы

ежевечерне он слушает, сладко рыдая.

– Ах, как поёт! – говорит он, – ах, как она плачет!

Это не голос, – твердит он, – а божье стенанье:

Фицджеральд Элла

байкальской старухе не пара.

Я восседаю со старым джазменом при грядке –

влажные сумерки нас накрывают попоной,

белые звёзды над домом джазмена пылают,

а через дом нарождается странная песня.

Голос старушечий в диком узоре из ритмов,

в странном пасьянсе из звуков и слов, и мелодий

ходит на цыпочках, тянет мосластые руки

к скалам Байкала, к старому сердцу джазмена.

В голосе этом вывих и выверт суставов

слуха и зренья, рифмовка трёхглазия Будды

с ухом Бетховена, пир слепоты с глухотою…

плети шаманства, круги шарманства, жезл шарлатанства…

Если по правде, то мне этот голос не в радость ––

слишком криклив он, слишком плаксив он: старуха

явно из правнучек тех маляров, что угодны

Моцарту были и столь неугодны Сальери…

Странно мне видеть тяжёлые слёзы джазмена,

стыдно глядеть в его очи глазами сухими,

горько мне думать, что старый джазмен – это Моцарт,

страшно поверить, что я – это бедный Сальери…

 

 

* * *

Старая барменша старую барменшу –

 Автор: Анатолий Кобенков

СТАРАЯ БАРМЕНША Старую барменшу – бывшую веточку, клонившую голову над стойкой Дома актёра – старую барменшу – тяжёлую, как куст сирени, побывавший в объятьях дождя, – старую барменшу уже не поднять на руки, не донести до кровати, разом целуя розовую щёку, разрывая чёрную юбку и белую кофточкуСТАРАЯ БАРМЕНША

Старую барменшу – бывшую веточку,

клонившую голову над стойкой Дома актёра –

старую барменшу – тяжёлую, как куст сирени,

побывавший в объятьях дождя, –

старую барменшу

уже не поднять на руки,

не донести до кровати,

разом целуя розовую щёку,

разрывая чёрную юбку

и белую кофточку…

Старую барменшу

вернее верного сравнить сегодня

с еловой ветвью,

потрепанным томом,

дырявым мундштуком столетней трубки…

Я ещё встречу её –

столкнусь с её красной лодкой,

рассекающей воды Леты,

разбивающей земные недра –

бредущей меж корешков и кореньев

в сторону Иерусалима,

ибо вчера,

когда я пытался найти для неё

подходящую вазу,

заметное место на полке,

надежную тень у скамейки, –

старая барменша

расплакалась, вспомнив,

что отец её был евреем.

«Ах, зачем я это скрывала!» –

причитала она под рюмку –

«Ах, зачем я отца стыдилась!» –

говорила она, покуда

я рассказывал ей про Агнона,

утверждавшего, что после смерти

все евреи заняты тем, что

перекатываются под землёю

в сторону Иерусалима…

 

 

* * *