Затменье из парашютной практичной ткани

 Автор: ВНУТРЕННИЙ РЕЛЬЕФ

ЗАТМЕНЬЕ Из парашютной практичной ткани Комбинезончик для дочки Тани Петровна сшила ко дню рожденьяЗАТМЕНЬЕ

Из парашютной практичной ткани

Комбинезончик для дочки Тани

Петровна сшила ко дню рожденья.

Вещица вышла – на загляденье.

А матерьяльчик, не глядя на ночь

(Но на ночь глядя), принес Иваныч.

С аэродрома. В наземной службе

Он там трудился. Ему по дружбе

Ткань то ли дали, то ль не давали.

О том узнаешь теперь едва ли…

Иваныч пил. Но не так, чтоб жутко.

Притом что пить, как он пил – не шутка:

На сутки доблестного дежурства

Два дня запойного самодурства.

Да день отлеживанья больного.

Из года в год. И опять. И снова.

Не обойтись без такого факта:

Иваныч, выкушав дозу, как-то

В майорской форме на фото снялся,

А был он штатский. Знать, приподнялся

Над мелкотравчатою судьбою,

Чужую нишу закрыв собою…

Хозяйка дома, и огорода,

И птиц, и кроликов, и приплода,

Петровна, хоть и не футболистка,

Страдала всячески от мениска.

Коленка клацала и скрипела.

Петровна охала, но терпела…

А сыновья где-то рядом жили —

И шапки кроличьи оба шили.

Петровна доченьке (эка сила!)

Еду из Кубинки привозила.

Везла крольчатинку, хрен, яички,

Медок, огурчики, соль и спички…

Час-два гостила, хоть путь был долог,

И уезжала назад, в поселок.

Ходила Таня в комбинезоне,

А муж Танюшин сидел на зоне.

Туда попал он за хулиганство.

(Причина очень банальна: пьянство.)

Татьяна с мужем порвать решила,

Но в то же время ее страшило:

Вдруг он вернется к неверной киске

По месту кровной своей прописки….

Она рассказывала о муже —

Мол, был он парень – других не хуже.

Работы, впрочем, Антон чурался

И в пьяном виде жестоко дрался.

И добротою потом лучился…

Такой вот случай с ним приключился:

Опять же спьяну (что характерно),

Доволен дракой и добр безмерно,

Придя под утро в прорабской каске,

Домашним рыбкам кило колбаски

Нарезал мелко, чтоб те поели.

А рыбки взяли, да околели…

Хоть песни общие были спеты,

О муже вырезку из газеты

Хранила Таня: де, угрожая,

К. у такой-то часть урожая

Забрал цинично (пучок редиски).

Да две ириски и три сосиски.

(Муж самовольно покинул зону,

Истосковавшись по самогону.

Лишь год до выхода был – и нате:

Срок дополнительный в результате).

Ребенок Танин жил у свекрови,

Не то в Конькове, не то в Перове.

Порою Таня брала ребенка,

Варила кашку и пела тонко.

Она дарила ему подарки,

И с ним гуляла в Центральном парке.

Еще гуляла с ментом женатым,

И с разведенным ментовым братом.

Студент-сириец, согласно плану,

Магнитофоном пленял Татьяну:

Дарил кассетник ей многократно,

Чтоб через месяц забрать обратно.

И я с Татьяной встречался тоже —

Полгода, или на то похоже…

Носил коньяк в беспородном кейсе

И ставил девушке Каунта Бейси…

Звалась Татьяна – бухгалтер младший,

И не считалась дурной и падшей.

Имела внешность с чужой афиши:

Мэрлин Монро, но чуток повыше.

И формы несколько поскромнее.

И ноги бледные подлиннее…

Она работала рядом с домом,

И увлекалась кубинским ромом.

Любила, выпив, к окну пробиться,

На подоконник взлететь, как птица,

И по карнизу бродила шатко,

И говорила: «А я – лунатка!..»

И не курила, вернее, редко.

И губы красила, как субретка.

И, строчкой этого обихода, —

Ей было двадцать четыре года.

Жила Татьяна в районе СЭВа,

К метромосту, а потом – налево.

Ютилась в мужниной комнатухе.

Соседи – гомик и две старухи.

В той комнатухе (шестнадцать с гаком),

Помимо трех пузыречков с лаком,

Стояла мебель, верней – фанера

(От секретера до шифоньера).

На книжной полке царил порядок:

Тома в затылок – всего десяток.

Татьяна книги читала мало,

Точнее, вовсе не открывала.

Зато листала (почти часами)

Журнал с картинками «Вяжем сами».

Разлапив маленькие ладони,

Могла сыграть на аккордеоне.

Была растительна, чуть животна,

Притом физически чистоплотна.

Тахикардией слегка болела —

И, незаметно пока, слабела.

Гостей бывало у ней немало.

Танюха всякого принимала.

А тем, кто в ночь от нее не чапал,

Легко кидала перинку на пол…

Лихих подружек штрафные роты

К ней забегали, идя с работы

Распить бутылку, другую, третью…

Плюс насладиться домашней снедью.

В безликой жэковской комнатухе

Балкона не было у Танюхи,

И прходилось сметливой Тане

От наезжавшей порой мамани

Внутри дивана, среди подстилок,

Держать завалы пустых бутылок.

Когда мы все же бутылки сдали

(Как перли сумки, уже детали),

Купили куклу ее Наташке

И мне румынские две рубашки.

Она рассказывала о детстве.

О дармоедстве. О злом соседстве.

О местной пасеке, добрых пчелах,

О цыганятах, всегда веселых,

О ветеранах, с утра поддатых,

О приставучих таких солдатах…

В кино ходили с ней пару раз мы

На фантастические маразмы.

А раз в Крылатское взял ее я

На действо истинно неземное,

Где, безразличны к мельканью бега,

Под сенью крытого велотрека

Прыжки с шестом шесть часов смотрели,

Пока в итоге не одурели…

Вблизи маячащего финала

Сказать осталось довольно мало

О Тане. Что там еще, ей-Богу…

На счастье пупса брала в дорогу,

Летала к мужу в конце июля,

И называла меня: «Кисюля.»

И «не фырчи», – добавляла следом,

И укрывала кусачим пледом,

И мной гордилась перед родными,

И познакомить мечтала с ними.

И умоляла: «Кисюля, съездим!»

А это пахло уже возмездьем…

___

Затменье было сегодня ночью,

И я увидел почти воочью:

Тень по карнизу бродила шатко —

И говорила: «А я – лунатка!»…

31 мая – 6 июня 1999