Лампада пустыни человек – это

 Автор: ПЯТЬ ПОЭМ

ЛАМПАДА ПУСТЫНИ                         Человек – это бог, если только он человекЛАМПАДА ПУСТЫНИ

 

                      Человек – это бог, если только он человек.

                                                    Ф. Гельдерлин.

 

Пролог

Чтоб помнить всё, родиться надо богом.

По отпечатку на ладони знать

судьбу тех рас, что канули в пучину,

хребтами подпирая острова,

чьи кости – камень, чьи глаза – хрусталь.

Когда б мы были в длительной разлуке

с любимыми, мы б потеряли веру

в добро, в свободу, в счастье… Только тем

легко отречься, кто уверен в чуде.

Когда б родился на земле пророк

или святой, земля б его носила

в горячем чреве, как дитя свое,

ему б служили звери и стихии…

Но люди, разуверясь, не признают

и умертвят его. Земля заплачет,

а небо разорвется пополам.

Он побредет один туда, где светят

чужие звезды. Мать или отец

его там встретят. Он обрящет Царство,

тот светоч, дар, что нес на землю, людям,

и что они отвергли. Не покой,

не сон, не смерть, – лишь горечь станет долей

его, познавшего святое счастье,

бессильного его отдать любимым…

Пройдут века. Прейдут земные жизни.

Гигантских змей тела в холмы свернутся,

и упадут дожди. Пушистый мох

от взоров скроет золото и руды.

Всё вновь утонет в девственной природе,

и длиться будет вновь разлука с теми,

кто нисходил, кто понял, кто познал…

Чтоб помнить всё, родиться надо богом…

* * *

«Когда мой ангел вел меня в пустыню,

я не видал еще его лица.

Оно цветком казалось или светом

полуденного солнца, миражом.

Я отводил глаза, и видел дюны,

исчерченные следом змея-ветра,

я ростом был к ним ближе, чем к светилу,

чем к лику ангела. Я забывал

о холоде сияния руки

его, когда сбивался с троп горячих,

когда же ночью почва леденела,

я забывал тепло его одежд.

В песок упав лицом, я ждал самума –

и удивлялся веянью прохлады,

но мнил, что жар невыносимым станет.

Тогда я тосковал о тех надеждах,

которые вели меня когда-то,

тогда я понимал, что потерял их…

Мне скорбь была как камень в изголовье,

я засыпал… И снился звездный берег,

и снился сонм бесчисленных миров,

и я старался эти сны продлить,

но просыпался…

 

«Но были редкие часы прозренья,

когда я чувствовал благую волю,

ко мне склонявшуюся. Понемногу

я осознал, что был не одинок.

И я следил, не в силах отвернуться,

как открывается мне всеобъятность мира,

но я молил невидимого Бога:

спустись ко мне, стань человеком плоти! –

так трудно было к глубине привыкнуть

и осознать немыслимость высот…

Мне было трудно одному расти,

мне было трудно одному знать радость,

я жаждал этим с кем-то поделиться,

я думал в человеке обрести

невыразимое… – Мне было мало самому

быть человеком. Я себе казался

песком, землей, оазисом, кустом

мятущегося перекати-поля, –

всем, чем угодно, только потому,

что рядом не было соизмеримых…

«Я помню детство, грустное до боли.

Похожее отнюдь не на весну, —

на осень.

Та осень отгораживала ливнем

меня от мира остальных людей,

как будто за стеклом все те же тучи,

все та же непонятная тревога,

тоска воспоминанья. Перед ней – ничто

игра и беззаботность. Я любил их,

те странные дожди. Когда мой ангел

повел меня в пустыню, я их вспомнил

как благодать Небес. То было время

самосознанья, мыслей о единстве

и отделенности, и чувство рока,

судьбы, что связана своим теченьем

с каким-то прошлым, изначальным знаком…

Тогда я был к себе настолько близок,

как никогда… Но я не понимал того.

«Самодостаточность приняв как воздух,

которым дышим, и не замечаем

его, мы в детстве обретаем волю

к творению, к борьбе, к самоотдаче…

Я проводил часы в свободных думах,

в общенье с миром, в сосредоточенье

на том, чему еще не знал имен

и выраженья. Мне порой казалось,

что ростом я огромней всех деревьев –

или намного меньше муравья…

Мне солнце было одиноким братом,

и звезды – многочисленной семьей,

и облака ложились на дорогу

сырым туманом, и седые горы

будили непонятную печаль

и торжество…

 

«Я так любил, когда глубокой ночью

рождался запах благовонных трав

и белых, будто ледянистых лилий,

цедящих дух медовым ароматом…

Предвестьем зорь вечерних, точно в бубен,

в диск солнца ударяли звонко птицы,

цикады пели… Но потом смолкало

все до утра, до нового предвестья,

лишь оставался тихий звон цикад.

Я выходил из дома, поднимая

с земли гирлянды вьющихся лиан,

сиреневые россыпи глициний,

но цвета видно не было во тьме,

лишь тяжесть влажная… Лишь в небесах

глаза пространства, звезд многоочитых

сады цвели, и пели над землей

безмолвья песнь… Что люди? – я был счастлив,

пока не осознал среди людей:

весь мир – пустыня…

 

«И я смеялся над самим собой,

над жаждой общества и пониманья,

то оказалась детская болезнь.

И я обрел спокойствие, узнав

в себе источник света. Этот свет

тогда был только углем потухавшим,

который – думалось – другой поможет

мне сохранить… И я услышал голос,

и руку, убиравшую со лба

серебряные пряди над чистейшим

и вечно юным ликом я увидел,

видение мелькнуло, точно отблеск…

Я понял: мне недоставало силы.

Ведь я не жаждал счастья, ничего

не жаждал для себя, быть может только

покой меня еще прельщал…

Но и желание покоя было

мне чуждо. Я не знал, чего еще

недостает моей душе, – и испугался,

что вдруг с исчезновением желаний

исчезну сам…

 

«И я исчез и посмотрел в себя,

и осознал в себе, что я бессмертен,

как Небо Духа, неуничтожим.

Я помню голос тот, мне говоривший

словами пробудившегося сердца:

«Люби. И скажешь, может быть, напрасно,

что сердце не выдерживает боли…

В любви невыносимо быть несчастным,

когда душа стремится все отдать.

И смерть придет не таинством неясным,

но жертвой, вновь осознанной, доколе

ты сможешь быть живым и благодарным

за то, что обретаешь благодать.

Пойми, отдача любит одиноких,

и их находит, как огонь лампаду,

и им неведомо, как он возникнет

и как поднимется над головой

жестоким нимбом тех ночей жестоких,

когда все чудится, что где-то рядом

предсказанное Духом станет явным,

соединяясь навсегда с тобой…»

Июль 2001.