Из польской поэзии константы ильдефонс

 Автор: СЛАВЯНСКИЙ КРУГ. ПЕРЕВОДЫ

ИЗ ПОЛЬСКОЙ ПОЭЗИИ   КОНСТАНТЫ ИЛЬДЕФОНС ГАЛЧИНСКИЙ (1905–1953) ВСТРЕЧА С МАТЕРЬЮ 1ИЗ ПОЛЬСКОЙ ПОЭЗИИ

 

КОНСТАНТЫ ИЛЬДЕФОНС ГАЛЧИНСКИЙ (1905–1953)

ВСТРЕЧА С МАТЕРЬЮ

1.

Она мне первой показала месяц

и первый снег на елках,

и первый дождь.

Я был тогда, как мелкая ракушка,

а платье черное на ней, как море Черное, шумело.

Ночь.

Коптил фитиль, горела лампа.

В ушах комариный звон.

Ты, может, на небе, мама,

ты – звезды и весь небосклон?

Или парус на синей глади?

Или волны, что берег лепили?

Ты, может, мои со стихами тетради

посыпала горсткою звездной пыли?

Ты, может, полуденная жара,

мазурка пчел в золотой летней зале?

Я нашел в камышах вчера

шпильку для волос. Не твоя ли?

 

2.

Черноольшаник на черной воде

сыплет в трясину пыльцой и трухой.

Ветер, эй, что дудел на дуде,

звезды задул над каждой ольхой.

Мышка лесную мерила тропку,

как Млечный путь – летучая мышь.

Ветер смолк. Серебристую трубку

месяц разжег во всю тьму и тишь.

В искрах и блестках, и в канители

желуди, ветки и тучи над лугом, –

мир как бы стал серебристой елью,

серебристым – с песнями – буком.

 

3.

Листья тонко задрожали,

птахи в тон им подражали,

солнце выйдет выше всех,

сердце тает, точно снег.

Листьям жить и опадать,

птахам вечно не летать,

солнцу меркнуть и сиять,

сердцу звездочки и скрипке.

 

4.

Коробка елочных свечек где-то

во тьме буфета, где всякие вещи,

наткнешься – и мысли про то, про это

так сдавят сердце, что сами от боли трепещут.

Мама покупала эти свечки мне.

В дреме они. Спят в потайном огне.

Ты их зажги, и хоть огонек так мал,

смотри же, смотри, что бывает на свете:

засветится милый лица овал…

Мама палец поднимет. Утихнет ветер.

Целуй же и руки, и мамины косы,

на нежных щеках ее снежную россыпь

с хрустом, как в детстве любимые сласти.

А все светила, что мерцали, как очи,

закрой в чемодане.Открой ночью,

когда повстречаешь в дороге несчастье.

 

5.

Лето в лесу. Темень в еловой чаще.

Заячья капуста. Шалфей.

Хмурится небо. Птица глаз таращит.

В травах гуденье шмелей.

Желтые, белые бабочки – листок за листком.

Пора тишины и света.

И там, за песчаным за тем бугорком,

там тоже лето.

Небо, как малый город в большой праздник,

глазеет звездами окон,

ты знаешь, на свете много звезд разных,

но больше всего синеоких.

А там в углу, в квартире с балконом,

одно окно с цветком червоным,

другое окно с цветком другим…

там ты живешь. И глотаешь дым,

шевеля угли. Считаешь беды.

И так долго ждешь меня к обеду.

 

6.

К тебе иду. В твой мир зеленый.

В твои ветра. В твой белый снег.

В твой необъятный свет для всех,

где все сезоны – на ладони

и все трояк силезский пляшут,

аж пыль столбом, аж вздрогнет воз,

и вепрь проскачет по болоту,

олень средь бела дня подрос,

все так визжат, руками машут,

что звезды сыплются с берез.

А скрипка осени разбита,

поет, безрадостная птица,

зима бела, как ты, а лето

как – золотая рукавица,

ее в саду оставил Ян,

Ян Кохановский, тот, кто ложкой

лишь стукнет, – и запляшут сферы,

и небо вмиг пустилось в пляс,

в нем голубые кружат перья,

волк задрожит, и леса бас,

как у Шекспира, у Гомера.

А в лунном серебре озер

дельфин прислушался, осетр

вдруг вынырнул, забыв свой опыт.

В лесу – косуль пугливый топот.

И от костров рыбацких дым,

там жарится плотва, кипит работа,

все, как у Яна. Вместе с ним

моя здесь бросит якорь нота.

Здесь музы все, как на парад,

все рифмы, ритмы и бемоли,

и месяц, мой несчастный брат,

на телеграфных проводах,

повис и корчится от боли.

Сапог упал…Хоть ликом светлый,

умом не блещет, не искрит.

Его шнурок огромной петлей

вплетен в мой стих, в мой манускрипт.

Лесничество Пране, 1950