Баллада о максе жакобе однажды

 Автор: Михаил Яснов

БАЛЛАДА О МАКСЕ ЖАКОБЕ Однажды французский поэт Макс Жакоб, по происхождению еврей, увидел на стене своей комнаты в Париже тень ХристаБАЛЛАДА О МАКСЕ ЖАКОБЕ

Однажды французский поэт Макс Жакоб, по происхождению еврей, увидел на стене своей комнаты в Париже тень Христа. Кончалось первое десятилетие двадцатого века, время стояло апокалипсическое, знамения становились явью. Жакоб принял католичество, уехал в провинцию, долгие годы прослужил привратником в маленькой церкви, писал стихи, а жил на скромные деньги от продажи своих картин. Нацисты нацепили на него желтую звезду. Умер он в начале сорок четвертого, в концентрационном лагере.

1.

Макс Жакоб жалеет жаб –

до чего ж уродцы!

Скрип и скрежет, хрип и храп

слышатся в болотце.

Пахнут ряскою ветра

на пустом пригорке.

У Жакоба до утра

свет горит в каморке.

Спит ограда. Спят кусты

у закрытой двери.

Спят могильные кресты,

как глухие звери.

Спят церковные ключи

на гвозде в каморке…

Что привратнику в ночи

делать на пригорке?

То и делать, что смотреть

на загривок жабий,

высунувшийся на треть

из болотной ржави,

да на то грань о грань,

блик о блик дробится,

как вздымается гортань

у ночной певицы.

Смотрит, сам тому не рад,

ревностный католик

на языческий обряд

этих жабьих колик.

Раздуваются тела,

ухает утроба –

и горит, горит дотла

сердце у Жакоба.

Но дается ж благодать

этим тварям слабым!

Да и как не распевать

прирожденным жабам,

да и как не заскрипеть

песенкой простою –

им по кочкам не сидеть

с желтою звездою.

2.

Как-то раз пришли на двор

Ненависть и Злоба –

и с печальных этих пор

нет нигде Жакоба:

сгинул тихо, как возник,

легкий призрак плоти,

как последний жабий крик

в замершем болоте.

Жирной слякотной землей

след Жакоба впитан.

За колючей, за глухой

проволокой спит он.

И в горячке просит пить,

и честит хворобу…

Десять дней осталось жить

на земле Жакобу.

И тогда он видит сон:

краски да треножник,

он еще в Париже, он –

молодой художник.

Юной кисти пыл и прыть,

вечность – на учебу…

Девять дней осталось жить

на земле Жакобу.

Выплывает, снам вослед,

из болотной жижи:

Божьей милостью поэт,

он еще в Париже.

И слова идут-бредут,

словно в такт ознобу…

остается пять минут

на земле Жакобу.

Наяву он, как во сне,

видит – ближе, ближе:

тень возникла на стене,

как тогда в Париже.

И уже плывет над ним

из дневного мрака

круглой каски черный нимб

по стене барака.

3.

О, пророчество! Волшба!

О, начало века!

Все казалось: есть Судьба –

выше человека.

Под напором вещих строф

ежилась бумага –

поступь грозных катастроф

грезилась, как благо.

Но верней, чем Божья тень

на стене у Макса,

расползался черный день

над землей, как вакса.

И пока в глубинах строк

ворожил художник,

чистил тысячи сапог

дьявольский сапожник.

Но верней, чем Божий след

в памяти Жакоба,

нисходил на Божий свет

черный отсвет гроба.

И покуда растирал

стихотворец краски,

восходил на пьедестал

жабий абрис каски.

Это въяве, не во сне,

это в недрах быта:

на разрушенной стене

тенью тень покрыта.

Едким дымом скрыт зенит –

свету не пробиться:

что потомкам сохранит

эта плащаница?

…Спит ограда. Спят в ночи

травы на пригорке.

Спят церковные ключи

на гвозде в каморке.

Только жабы, как всегда,

тянут свой молебен…

Гаснет желтая звезда

на холодном небе.

1976

Часть 2.