Дорога в аэропорт на твоей

 Автор: СТИХОТВОРЕНИЯ

ДОРОГА В АЭРОПОРТ   На твоей улице идет дождьДОРОГА В АЭРОПОРТ

 

На твоей улице идет дождь.

Он идет всякий раз,

когда мне приходится бывать здесь,

и я шагаю по лужам, проклиная погоду,

а заодно и забытый зонтик. В лужах плавают

узкие золотые листья. Черная мостовая напоминает

поле аэродрома – или нет, не поле, а полы

в просторном здании аэропорта. Черные, просиженные

сиденья. Полированные поверхности здесь и там,

и витрины, витрины. Чемоданы. Безликий голос

в сотый раз повторяет те же слова,

приглашая то на посадку, то на встречу

далеких знакомых. Здесь не знают

ни дня, ни ночи: время измеряется рейсами,

рельсами и незабудками, растущими вдоль пути.

Долгое путешествие в поезде, идущем на Восток

или на Запад. Вместо окна с меняющимся пейзажем

возникает серый экран монитора с картиной

полупустого зала, трибуной и неразличимыми

лицами ораторов. Микрофон со спасительной

красной кнопкой – и мой безликий голос: слова,

перестающие быть моими еще до того,

как окончательно сорвутся с губ. Перерыв.

Город вступает в свои права: сон прерывается

шумом поливальных машин, подвозящих

запоздалых путников ранним утром –

или поздним вечером?

Путники напевают песню. Я слышу ее

не в первый раз – может быть, в десятый, в сотый,

но не могу вспомнить слов. Кажется, в ней

речь идет о любви и о светофорах,

мигающих на заре. Во всяком случае,

эта песня – не о холодном ветре над морем,

и не о грозной богине, которой не было и нет,

как, впрочем, не было и самой песни: она –

лишь признак постоянно повторяющегося сна,

волна, набегающая на песчаный берег,

вечно новая и вечно одна и та же. Берег

действительно пуст; вправо и влево

тянется бесконечный белый песок, но нет

ни перевернутых лодок, ни якорной цепи –

все это мне лишь приснилось. Только вот

ветер дует все сильнее, заставляя меня

покрепче запахнуть плащ и, наконец, снова

выбраться по запорошенным песком ступенькам

наверх, под защиту корабельных сосен.

Горбатая лестница ведет вниз, к асфальту,

на котором все еще не просохли лужи

от дождя, который никогда не кончается здесь,

на знакомой улице, где возле трамвайных

рельсов растут удивительные незабудки,

на полпути к небу застыли каменные птицы –

им не хватает лишь взлетной полосы, поля,

но поле закладывать уже негде: всю площадь

перечертили цепочки человеческих следов.

Люди тащат громадные чемоданы, полные слез

и нравоучений – нет, это не ручная кладь,

это настоящий багаж, терпеливо ждущий,

когда безликий голос снова объявит посадку.

Вот ее объявили, и настала тишина,

но тишина относительная, заполненная

топотом ног, голосами, гулкими ударами по металлу –

шумом, тающим в мягких стенах аэропорта.

Немного дальше – барьер, стража, неразличимые

лица людей в форменной одежде. Самое странное –

то, что по ту сторону барьера все то же самое,

те же черные, просиженные сиденья, витрины,

и тот же безликий голос,

устав отключать микрофон, снова

объявляет посадку. А дальше –

еще барьер, за которым все повторяется,

наверное. Вот очередной оратор

вышел на трибуну – и вдруг запел эту песню,

песню об утренних светофорах и о любви,

и я вспомнил, что сам написал ее, когда шел

по твоей улице, полной поливальных машин

и светофоров, вечно забывая свой зонтик

и тяжелый дорожный чемодан, и вечно возвращаясь

то за ним, то за билетом, то за якорной цепью,

которая может пригодиться там, на берегу,

где лежат перевернутые лодки, или в роще,

где обитает грозная богиня, о которой

мы вспоминаем, лишь увидев ее на экране монитора,

когда нажимаем спасительную красную кнопку.

Но тогда нам уже не страшны ни холодный ветер,

ни безликий голос, вечно зовущий на посадку,

и единственно важным для нас делом

остается поиск незабудок, затерянных

среди корабельных сосен. На этот раз

горбатая деревянная лестница

выводит меня прямо к старому дому,

в окнах которого горит свет, а у порога

дремлет старая беззубая собака. Нет ни дождя,

ни ветра; зонтик и плащ действительно не нужны,

как, впрочем, и якорная цепь, потому что

я не умею ходить ни под парусом, ни на веслах:

примет ли меня дочь рыбака? Робея,

подхожу к незапертой двери – и медлю:

как же быть? Ведь весь мой багаж,

со всеми нравоучениями и слезами,

остался там, в просторном здании аэропорта,

а мой рейс, наверное, уже объявили!

И тут

послышался смех богини; пейзаж изменился –

на экране монитора появились деревья

и убегающие назад поля. Песня смолкла.

На знакомой улице зажглись фонари.

Пошел дождь. Старый дом остался там, за барьером.

Мой багаж отправили, вероятно, на Восток

или на Запад. Поток машин

уносит меня все дальше, но среди них

нет ни одной поливальной, а мою песню

здесь, наверное, уже никто и не помнит.

Дома теряют естественный облик. Блестят

полированные стекла витрин, хотя кафе

и магазины закрыты. Обращаюсь к кому-то,

спрашиваю: далеко ли до аэропорта

или хотя бы до вокзала. Прохожий пугается,

отвечает что-то на незнакомом языке,

не глядя мне в лицо. Торопится прочь. Я тоже

тороплюсь, пытаясь найти дорогу, но дальше

улица перерыта: молчаливые рабочие

перекладывают тяжелые, мокрые трубы.

Гулкие металлические удары тонут в пелене дождя,

будто монеты, уходящие в темную воду бассейна

перед храмом, скрытом в чаще соснового леса.

Моя рука сама опускается в карман

и достает монету – большую, тяжелую;

изображение на ней размыто, как на экране монитора.

Монета падает в свежераскопанную яму; рабочие

замечают меня и размахивают руками, показывая

куда-то в сторону, в переулок. Снова черная

мостовая, лужи и узкие золотые листья.

Горбатая улочка оказывается неожиданно длинной,

фонари на ней гаснут: наступает рассвет.

Старая беззубая собака дремлет на пороге

одного из домов. В конце переулка

мигает одинокий светофор. Дождь кончился.

Еще несколько шагов, и я подхожу к светофору;

из-за поворота выезжает поливальная машина.

«Куда ехать?» – спрашивает водитель.

«В аэропорт», – отвечаю я, забираясь на черное,

просиженное сиденье. – «В аэропорт». Водитель

запустил двигатель, тихонько напевая что-то:

я узнал мою песню. Уже совсем рассвело,

и я увидел, как вдоль бесконечного шоссе

раскрываются великолепные незабудки.

15.11.1986