Написано на воде все, что

 Автор: СЛАВЯНСКИЙ КРУГ. ПЕРЕВОДЫ

НАПИСАНО НА ВОДЕ Все, что написал тебе в стишках дойдет до тебя в одно из последующих тысячелетий, как запоздалое письмо, на котором спутали адресНАПИСАНО НА ВОДЕ

Все,

что написал тебе в стишках

дойдет до тебя в одно из последующих тысячелетий,

как запоздалое письмо, на котором спутали адрес.

Надо было написать «люблю тебя!»

щепкой на мокром песке поутру,

замерзшим пальцем на синей воде,

обманутым взглядом на скользких спинах

неуловимых, чешуйчатых рыб,

оставить соленый след теплой слезы на голодной черной

груди блудной ночи – или же карманным ножичком,

которым дед перерезал пуповину моей матери,

вытатуировать твое имя– и только потом имена нас обоих –

на заплесневелых от склероза камнях кафедрального собора,

которые помнят расцвет и падение Вавилона,

надо было брызнуть спреем по дискотечным мальчикам,

по облупленныи глухим стенам серых многоэтажек в четыре часа

утра,

пустить его выть на луну вместе с воем бездомной собачьей своры,

выплакать его с пьяницами в ночи –

и, наконец, влепить на конверт круглую лунную печать.

Надо было спросить тебя,

Господи,

если эта жизнь без тебя была Раем,

что тогда Ад?

Так я хотя бы уверен, что письмо мое не будет зябнуть

в каком-нибудь захудалом подвале отделения связи №10,

в бракованном, прогрызенном мышами,

зеленом

и холодном

брезентовом мешке

с красным сургучом на шпагате,

с тараканами,

которые через несколько месяцев отложат зловещие яйца,

и ножки их будут щипать выцветшие чернила

как ножки разыгравшихся в снегу и посиневших от холода

детей.

Я был уверен, что пьяный почтальон не бросит письмо

в разломанный ящик той портовой шлюхи со второго этажа,

в ее послужном списке – целый экипаж

репрессированных, алкоголических, пенсионных Летучих

голландцев,

пока у ее двери ждет рассвета стодолларовый Одиссей,

ну,

что же,

хоть и не засыпаю и продолжаю спрашивать что было в начале –

яйцо или таракан,

так хотя бы верю, что не могу до тебя дотронуться,

хотя сны мои слетятся к тебе черными галками по обветренному

шоссе

к Раю,

к Аду,

к иному миру,

который я выдумал себе для тебя,

но ты не пришла.

Я был бы доволен,

если это письмо похоже на пожелтевшую соломенную шляпу,

висящую на гвозде,

в моем заросшем 35-летней паутиной холостяцком чердаке,

в которой отец мой, весь в соленом поту,

в диком июльском зное опрыскивал виноградник

с позеленевшей от меди загорелой спиной,

и когда теперь я встал на острую грань света,

почти вижу сквозь снежную паутину, как ты в жизнь мою входишь

и пытаешься рвануть занавеску,

которая от солнца и ветра распалась на свет.

Столько сваленных снопами високосных лет я шел,

и уже приближаюсь к тебе – уже пробил небеса

как тысячетрехсотлетняя секвойя в канадских Кордильерах

и почти на пути, чтоб перейти на ту сторону.

Перейду на ту стороону,

хоть еще не посадил леса.

Я виноват,

что пишу тебе сломанными ветками по черному зимнему небу.

Один грустный Валери

на тысячу световых лет вдали от тебя.

Может, умру,

потому что жизни ни на что не хватает.

Потому что жизнь коротка.