Лабиринт ирине христос – пробитый

 Автор: Андрей Тимченов

ЛАБИРИНТ                                                    Ирине       Христос – пробитый звук гвоздём пастушьимЛАБИРИНТ

                                                   Ирине

      Христос – пробитый звук гвоздём пастушьим…

                                      Из детских стихов

Двоился мир на видимость и сущность…

Христос – пробитый звук гвоздём пастушьим…

Эй, космонавт на спутнике, послушай!

Где выход тут?

Корреспондентский пункт –

связная цепь галактик и ракета –

сквозная рана – дырочка для ветра…

Изъедена червями неба плоскость –

на теле Господа стигматы-розы…

К какому празднику цветёт прилавок?

Усекновение главы?

              Иван Купала?

Или рождение и смерть слились в едином

потоке дней и лиц неразделимом?

В развале книг листаю мышь Карнеги…

Стою на Карла Маркса у аптеки…

Где выход тут?

              Кричу прохожим.

В ответ лишь ветер задувает в рожу…

Стоит иркутский рынок пёстрой тушей…

Какую эволюцию прошёл тот гвоздь пастуший…

Ирэн, послушай,

где выход в этом мире наилучшем?

Предметы форму сбрасывали наземь…

Тьфу-тьфу, не сглазить!

«Халел» – галдели раковины праздника!

Освобождённый дух с лицом лунатика

доил коровку тощей Адриатики.

Вот я стихи читаю на бульваре

толпе цветущей в праздничном угаре,

но на бутылку наскребу едва ли…

По Ангаре моторка лихо шпарит,

в моторке парень

с лиловой от помады гарпией…

Предметы форму сбрасывали наземь

и вырывались из своих границ…

Извилины – моллюски мысли сонной,

преобразившись в стаи хищных птиц,

по небосвода плоскости наклонной

в мусоросборной панике неслись.

На Тимирязева,

              на Карла Маркса

толпились ангелы у бочек с квасом…

Эй, космонавт, послушай,

спроси у душ

в потустороннем мире,

имеются ль у них автомобили?

А то тут говорят, как будто

возносится душа этих ублюдков

после дорожных происшествий –

                            как на блюдце

кочует сновидение по улицам…

Земля, как море, в волны превращалась,

как сердце матери, что оборвалось…

Но даже море это слишком форма,

а всё, что форма, это слишком – смерть.

Моя башка летит, как мяч футбольный

по лабиринту плоских фотокопий

из образов, метафор и сравнений,

мир пригвождая схемой в теореме.

В прожекторе искусных профанаций

действительность – каскад галлюцинаций

в башке богонесущей нации,

потраченной горячкой белой пьяницы.

Стою на перекрестке Партизанской…

Лицо, как адрес в никуда.

Лицо – конверт потрепанный, измятый!

Извилины всё те же провода

без связи снов обратной

в телеграфе…

Мой взгляд убийца. Он способен время

делить на элементы в теореме

и отнимать у сущности бессмертье.

И жеребёнка пригвоздить к пространству:

«остановись мгновением прекрасным».

И сам себя из зеркала убить

маниакальным нежеланьем быть…

Я мучаюсь и не могу иначе…

Я говорю и убиваю сущность…

Христос – пробитый звук гвоздём пастушьим –

беспомощным ребёнком в сердце плачет.

Слова мои сплошное море трупов.

Моё лицо распалось на отрезки,

и в каждом стыд стоит стеной отвесной,

из-за которой город ночь аукает…

Но я не в силах не заговорить.

Слова идут потоками машин…

На Ленина в кафе теряя нить –

древнебурятский нимб Улигиршин –

последние рубли хоть за глоток –

блевотиной забрызгав потолок…

За копошенье ткани омертвелой,

когда душа себя переболела –

скажи, приятель, кто там в белом

дудит в пастуший, посинев, свисток?

Улыбки мускул рвётся из-под гнёта –

ага, безумие, твоя работа!

Я знаю, знаю, предъявитель счета,

пора платить удавкой за глоток!

А на поверхность всходят пузыри…

Аполитичный юноша у стойки –

норвежский Вилфред – снег в яйце прозрит,

который даже летом всё летит,

и ни одной души в окне напротив,

и рядом никого, и нет соблазнов…

Предметы форму сбрасывая наземь,

все ж пригвоздят церковный облик к доскам –

Христос, пробитый измереньем плоским,

увидит небо в чёрных птицах завтра…

Трамвай бежит, как загнанная шавка,

поскуливая на повороте.

                            Снова

мир наизнанку вывернул искусство

в изрезанной стеклом ноге танцора,

которому уже не больно,

                     только грустно…

Летит между фасадов серых зданий

моя душа, когда сижу в централе

за кражу телевизора у крали

с объёмным торсом и хайлом скандальным.

Вот видимость вколочена под рёбра…

Вот сущность на лице в кровоподтёках…

Над Ушаковкой рея, самолёты

в пастуший звук вплетают распростёртый,

развернутый аккорд конца столетья,

надежд не оставляя на бессмертье…

Опять на рынке и на Карла Маркса

толпятся ангелы у бочек с квасом…

Лунатиком бреду от дома к дому

и не могу до выхода добраться…