Маленькая поэма возьмешь ли на

 Автор: ПЯТЬ ПОЭМ

МАЛЕНЬКАЯ ПОЭМА Возьмешь ли на руки осколок луча, чтобы его качать, поранишься зеркалом невзначай, останется печать, - не разберешь, о чем кричали чайки, огонь топча, плывут облака в бесконечной печали, пробил их час, – обрывки их призрачных ожерелий овеют сомкнутые векиМАЛЕНЬКАЯ ПОЭМА

Возьмешь ли на руки осколок луча,

чтобы его качать,

поранишься зеркалом невзначай,

останется печать, —

не разберешь, о чем кричали

чайки, огонь топча,

плывут облака в бесконечной печали,

пробил их час, –

обрывки их призрачных ожерелий

овеют сомкнутые веки.

В горло разбуженной белой свирелью,

как гроздью сирени

с мокрой ветки

тычется, точкой пройдя иглы

острие, шпиль колокольни.

Мы были тогда так малы,

что вспоминать больно…

Туман в мутном мареве скроет лик,

зарыв его под крепостной стеной,

простертого утреннего крика,

выброшенного волной.

У моря, где солнце нагое горит,

они не в силах разбить оков,

изваяния, камни живые, цари

многобашенных городов,

неподвижно лежат с основанья времен,

будто это было вчера,

шестеро братьев, погружённых в сон,

и седьмая сестра.

 

«Терпением голос сжат как обручем,

когда венец из него куют.

То, в чем хранят, темнее и проще, чем

то, из чего пьют.

Терпением выбита будто молотом

вязь там, где дрожит скала,

и гранью гладкой на камне сколотом –

зеркала в зеркалах…

Может быть, снова поддашься на ложь,

чтобы себя простить,

снова покаешься, и обретешь

пепел, песок в горсти, –

так будешь царем, умирая засветло

каждый божий день…

Останься волной, что по краю дорог стекла,

в закрома гордыню безумную день, –

разбудишь вселенную криком заспанным,

разбередишь тло…

Дороги твои, как одеялом застланным,

прахом снегов до лощин занесло.

До морщин добирается ветхий снег,

забивается в рукава, –

разве можно еще в такой холод сметь

говорить слова…

В ледяных торосах заперты вихри,

они молчат о том,

что люди, как рыбы, лгать привыкли,

хватая воздух открытым ртом.

Им ничего не осталось

в их тоске ожиданья неизвестно чего.

Их жалость жестока, она – та же ярость,

жадная, как воровство.

Но израненной птицей падёт благодарность

и отразится внутри,

там, где отчаянья самая малость

не затухая горит

и порождает тот свет, откуда

тянутся к небу десятки воль,

чтобы из тьмы, уподобясь чуду,

солнце взошло над головой…

Каждый божий день умирать в родах,

слушая волн рыданье,

лежать и смотреть, как год за годом

облака изменяют свои очертанья,

слышать свой стон в отблесках льдистых

и затихать к ночи…

Века шпили башен города высекли

из комьев почвы.

Помнить, как земли вздымались шатрами,

в трещинах их все дробилась тьма…

Меряет мир бесчисленными шагами

расчетливая зима.»

         Шпиль башни, под солнцем растаяв, как лед,

будто лезвие сталью, блеснет впереди.

Стоном светило дневное взойдет:

я не могу, Господи! –

Белым безумием бега вдали,

там, на краю земли,

в льды перевернутые вросли

гигантские корабли.

Только волна, будто лишь вчера

родилась, все шепчет о них,

о братьях, что спят, а седьмая, сестра,

их сон хранит.

Ветер промчится всадником, как

воспоминания их.

Братья спят, а сестра все глядит в облака,

голос ее в их обрывках затих,

и жадными ртами целует прибой

клочья алого платья ее,

будто этим хочет утишить боль

море северное…

       У изголовья лягут века,

как на подушку рука.

Царям не очнуться от грез, пока

в небе плывут облака.

8-9.08.2001.