Жизнь в ветреную погоду девять

 Автор: Андрей Тимченов

ЖИЗНЬ В ВЕТРЕНУЮ ПОГОДУ Девять фрагментов любви и разлуки                           По всей стране вводится режим                           чрезвычайного положения                           ГКЧП 19 августа 1991 гЖИЗНЬ В ВЕТРЕНУЮ ПОГОДУ

Девять фрагментов любви и разлуки

                          По всей стране вводится режим

                          чрезвычайного положения

                          ГКЧП 19 августа 1991 г.

 

Дон Кихот – пролог

Навсегда опоздал.

Лат железных не сыщешь нигде.

И кастрюлями опоясанный

из пригородных поездов глядел…

В парке Горького

донимал торговку шарами с гелием,

а рядом парили кони

пестрые, карусельные.

Собирал объедки со стола закусочной,

ругался с посудомойкой…

В парке Горького круглосуточно

карусельные скачут кони!

Вечерней электричкой

еду в Бирюлево к своему Санчо,

которого почему-то называют лимитчиком

и не хотят иначе.

Санчо, говорю, ты знаешь, Санчо,

там такие кони, каких свет не видывал…

Брось ты мечтать о высокой даче,

когда даже нет теплого свитера…

Пей до дна свою кружку

горькую. Пусть усмехается дворник…

Пусть увезут в психушку,

что еще остается кроме?

Пусть колют аминазином,

инсулинят дочерна…

Будут долгими зимы

и холодными очень…

А когда отпустят нас

(Мы вернемся еще на землю. Веришь ли?),

Дульсинея нам браги даст

и душистого сена постелет.

 

Фрагмент первый, построительный

Вышел… Тревожный гул…

Электричка уходит на Дмитров…

В тумане какие-то лица,

                     стулья…

Я, наверно, забыл тебя?

Хлопнули по плечу:

– Пойдем по стаканчику…

Я тебя знать не хочу!

Я, не вспомнив тебя, плачу.

От Савеловского в такси

у барыги – раскумар на пару…

Цыганка, хоть ты спаси

память мою слабую!

Не вспомнил, когда болел.

Так мучительно поднять голову

в те минуты, когда уже никто не сумеет

отвести глаза в сторону.

Может, это в далеком детстве –

с картинки над умывальником

ты была этим самым светлым…

Зачем ты меня оставила?!

 

Фрагмент второй, полосатый

За дождем – глаза

на заплаканных лицах вторника.

Потому что все троллейбусы опоздали,

когда я не сумел тебя вспомнить.

В проплывающих фонарях

ночного потока перед остановкой

мысли тревожными тополями стоят,

в голове мокнут…

А та, чей облик, как на воде

размытые рябью водоросли,

тянет к себе,

путая с дождем волосы…

И уже ничего не спасет.

Из этого гона не выпутаться.

Осталось тупо смотреть, как дождь идет,

как в этом дожде мокнут листья,

как первая электричка ушла,

как мимо Бутырского рынка продребезжал трамвайчик

с людьми, у которых так рано – дела,

которые так много для них почему-то значат.

 

Фрагмент третий, жизнеутверждающий

Ветер на углу стоит.

На Барыковском у нас дыра в потолке.

Каждую ночь звенит

звезда в алюминиевом котелке.

В дыру мыши заглядывают,

пищат о паскудной жизни.

Зато мы радуемся,

что у нас еще этот рай не свистнули.

Банка пива с утра…

Уделанный в губной помаде бычок…

Ты мне больше, чем сестра,

мне с тобой все нипочем!

Я-то знаю,

когда торгую газетами на углу,

что на свете есть жизнь другая,

что в той жизни дольше живут.

Зато, когда я прихожу неожиданно,

доставая спирт и сигареты с пяткой,

жизнь в твоих глазах становится длинной,

невероятной.

А когда кольца дыма, улетая в форточку,

переплетутся с дождем, тогда волосы

отразятся со звездой водосточной

в перехваченном нежностью голосе.

 

Фрагмент четвертый, смертный

У флейты сорвался голос.

Дрогнул и захлебнулся…

Эхо улиц и тонкий волос

на руке…

       Утро,

как яблоко, надкушенное несмело.

– Утро – шептали губы

флейты-Лены.

А потом внезапно зима кончилась.

Все разъехались в разные стороны.

Осталась бессонница

с длинным вдоль сердца корнем.

Фрагмент пятый, телефонный

– Кто говорил от твоего имени,

когда уже зима кончилась?

– Ветром оборвало линии

или это была бессонница?

– Скорее всего, это март берега попутал…

Голоса… Мозги растекаются…

Я тебе звонил утром,

телефон заикался в беспамятстве…

– Это, наверно, была соседка,

она всегда мне желает смерти…

– Я сегодня спал на газетах

в каком-то чужом подъезде.

Днем от ментов шарахался.

Есть хотел, как собака…

– Порезала палец,

представляешь,

и хуже ребенка плакала…

Мамка меня пилит,

с тобой увидела.

«Она у нас с кем попало лижется», – орет,

а я говорю, что некому бить меня,

говорю, нечего было рожать от попутчика.

Злится, старая жаба…

– Чего-нибудь вкусного не забудь.

Жду, все там же, где вечность ждал тебя.

Такой холодный ветер.

Пацанье в будке все стекла повыхлестало.

Единственное, что греет – твой голос.

– Скоро полезут листья,

будут шуметь над городом,

как огромные стаи птиц невиданных.

– У меня последнее время что-то с горлом,

вдохну и не могу выдохнуть.

– Это, наверно, простуда?

– Если сердце простудить возможно…

– Я захвачу варенье и буду

кормить тебя с ложки.

Лучше всего малина с чаем.

Надо поискать термос…

– Прислушайся…. Тут люди проходят мимо

с таким видом, будто им жить вечность.

И на каждом лице печать Бога.

Представляешь, Ленка, даже плюнуть не на кого…

За первым углом дорога,

говорят, ведет в мир, от которого можно ослепнуть…

А я здесь знаю одно: схлынут слова непонятные

и за чертой этого житья бестолкового

останется только мир необъятный,

с прежним пивом у гастронома…

 

Фрагмент шестой, сумасшедший

Ленка не умела предохраняться.

Дура была залетная.

Поэтому в роддоме имени Крупской часто

зависала с абортами.

Тогда, вечером, в троллейбусном парке

у барыги перехватив пол-литра

очередного убиенного обмывать,

под окно приходил…

Друг художник рисовал наше потомство,

исходя из возможного сходства.

– Пятый зажмурившийся отпрыск

с твоей улыбкой на лице закусил боты.

Картина «Тимчинов с абортами на прогулке»

(как всегда любящий рисоваться),

«Я и мое потомство утром»,

«Я и жена-красавица».

А на заднем плане идут амебы,

реторты с гомункулами

и город

в дожде на асфальте затертом

стоит с располосованным горлом…

Короче, я понял,

              это был не наш чемодан.

В нашем чемодане степь лежит.

Там на лисицу смастырен капкан,

в котором по сию пору ветер стоит.

Там брат мой суслик живет.

У него по три зернышка на тоску.

Зато когда копейку найдет,

свистит, пока не вывернет скул.

Фрагмент седьмой, иррациональный

Жидкий суп на газовой плите.

Тусклая лампочка. Перекошенный свет.

Сумасшедший домовой в темноте

кричит, что это ветер,

что форточка… что длинный путь до уборной…

смертельная белизна унитаза…

Режет под ложечкой.

                     Скорая…

                            Скорая…

Кажется, что это мою гибель празднуют,

радуются,

какие-то высокие люди с шорохами вдоль спины.

Свет мигает…

              Кажется, что потолок рушится,

давит…

фотокарточка падает со стены

расширенными зрачками на пол…

Вспомнил!

       Она была похожа на мать,

та, что с картинки над умывальником.

Теперь этому рту не перестать кричать:

зачем ты меня оставила?!

 

Фрагмент восьмой, скорпионовый

Какие-то люди в военных машинах

поспешные лица на прикладах провозят…

Состоянье с похмелья паршивое

и главное, непонятно, когда успела наступить осень.

Солнце делает круг

и уже светит через стекло в голову…

Листья, будто гвоздями руки,

прибиты к асфальту черному…

В полночь отдаленный грохот,

редкие выстрелы…

Потом к утру учащенная перестрелка…

Стекла выхлестнуло…

Кажется, что кто-то подбирается к двери…

Почему-то кажется, что две луны в небе…

Вышел на улицу в надежде опохмелиться.

Не то.

       Как летучая мышь в склепе,

сердце всего боится…

У коммерческих ларьков потасовка,

солдаты коробками спирт тянут…

В голове ее голос звонкий

в самую гущу манит…

– Вот он!

       – Держи его!

Бегу. Выстрелы…

Успел подумать, что это зачем-то я сам закричал.

А затем кто-то черный во мне шевельнулся…

                                          вышел,

и мне полегчало.

А потом ветер,

как в пустом тоннеле.

                     Огни…

Лицо матери, которое на этом свете,

Оказалось, больше всего любил.

Ветер, который не обжигает холодом,

от которого уже не нужно искать спасения,

вышел горлом

и затерялся в листве осенней.

 

Фрагмент девятый, апокалиптический

Полем подсолнухов

представлял себе человечество,

на котором полночь

встречал с тобой вместе…

Такого страшного ветра,

от которого фонари ушли странствовать

с тополями,

              никогда не было…

После долгого пьянства,

Ленка,

       видишь,

              платформы

у Бирюлева товарного

вырвало с корнем

и унесло в пространство?

Остров Патмос.

Старый еврей над пергаментом.

Этот спектакль бесплатный, Ленка,

только места невостребованными остались…

Старый еврей ухмыляется,

подглядывает в замочную скважину,

как саранча разрастается

в одиночестве многоэтажном.