Армянский алфавит сэде вермишевой i.

 Автор: МЕЖДУ БЛИЖНИМ И БОГОМ

АРМЯНСКИЙ АЛФАВИТ                         Сэде Вермишевой   IАРМЯНСКИЙ АЛФАВИТ

                        Сэде Вермишевой

 

I. «По каким растительным канонам…»

По каким растительным канонам

мне понятны в корне и всерьез

прописи кавказских строгих гроз,

где на бирюзовом и зеленом

лихо, пьяно, с солнечным наклоном

жмется почерк виноградных лоз?

Азбукой разбросаны повсюду

горы древних гласных…

Камень, пой!

Отче наш,

урок открытый Твой

пемза, туфы, золото и руды,

как ученики согласные с Тобой,

на зубок зубрили под землей.

Строк бегущих черные коровы,

добрые стада кариатид,

все – крупнорогатый алфавит,

бессловесный, тучный и суровый,

текстом стать под утро норовит.

Только звук божественный привит.

И Месроп Маштоц* как зоркий книжник,

переводчик снов, из первых рук

грамоте учил и требовал наук

и от малых, сирых, старых, и от ближних…

Пляшут буквы, не смыкая круг,

в каждой плач и чернокрылый крунк.*

II. АРАРАТ

С облака на облако, ночью вороной,

утром серым в яблоках, белым днем

пролечу нагорьем, розовой страной,

где вулканы сонные подо мной

дышат перегаром и огнем,

сны пасут заочные хоть куда:

пастухов библейских в рог согнем…

В топоте копытном бараньи стада,

блеянье, мычание за окном,

страхи крутосклонные за спиной,

тварей допотопных рев и рык.

Где тут залежался старый Ной,

где его вершина, мужеский кадык,

яблоко Адамово?

Развяжи язык

в каменных раскатах, без костей,

только бы незванных не было гостей…

Я под этим небом выбрала ночлег

с краешку, калачиком, но в ковчег.

 

 

III. ГЕГАРД

Как два кота с учеными глазами,

два стражника самих себя с усами

на жесткой привязи семнадцати веков

несут хвосты и службу в панораме

событий грозного Кавказа, лишь бы в храме

источник не иссяк…И никаких замков.

Лишь агнец и орел под их прицелом,

лишь сон и дух, что в камне дышат белом,

во что упертая ударилась молва,

доходчивая в частности и в целом…

Звериным миром и святым приделом

встают два дико верных льва.

И тем, кто зол и юн, и тем, кто стары,

ни мора, ни резни, ни кары.

Гегард, Гегард, от жажды не умру!

Сбивая в кучу звезды, как отары,

мне пастухи читали про хачкары.

Гегард, Гегард, не страшно на миру!

 

IV. ЭРЕБУНИ

Месяц, отуреченный с ножиком в кармане,

ночью одураченный, простаку сродни,

знал, что я уснула камнем в Ереване,

легким теплым туфом, в туфлях на диване,

а проснулась – где? – в Эребуни.

Пресного рассвета раскатала тесто,

прямо из тондыра* – жаркий сытный день

грубого помола. Пусто свято место?

Свежеиспеченная,

                  я как есть невеста,

видишь, под чинарою?

                  Не моя ли тень,

тоже горькоглазая, с мертвыми руками?

Что ей пел задумчивый молодой дудук*?

Мимо пронесли мацони с пирогами.

Новый месяц круть-верть новыми рогами,

слышишь,

            в моем сердце новый тук, тук, тук…

 

V. АРАГАЦ

Потухший, но четырехглавый

не пес, не ящер, не рогат,

в коросте беспробудной лавы,

огнеязыкой – в прошлом – славы

почти не дышит Арагац,

и зря к подошве липнут степи,

на бедрах – пьяный виноград…

Как нелюбимый меньший брат

он больше всех любил на свете

того, чье имя Арарат,

того, кто так рванул на старте,

приняв на грудь – о, великан!

потоп всемирный, как стакан

святой воды…

Но на армянской карте

всех выше Арагац,

                   сторожевой вулкан.

Весь вид его, не знающий преград,

трагических финалов и прелюдий,

всё говорит, что меньше – только люди,

а выше – только Арарат.

2003–04, Ереван-Москва