Праздник утрат 1. уже клонирована

 Автор: Михаил Яснов

ПРАЗДНИК УТРАТ   1ПРАЗДНИК УТРАТ

 

1.

Уже клонирована Долли

и все, что прожито, не в счет.

Стою один на поле боли –

не знаю, кто меня спасет.

Пока сбегаетесь на луг вы

смотреть на новеньких харит,

я не спеша из каждой буквы

клонирую свой алфавит.

Но он – ему-то что за дело? –

лишь повторит, что я храню.

И все, что прежде наболело.

опять болит сто раз на дню.

2.

Уйдя из-под ножа,

гляжу вперед со страхом.

Держава, Дева-ржа,

пусть меч твой станет прахом!

Покуда наяву

саднит и ноет в венах,

посыплем им главу,

как пеплом убиенных.

3.

Нет, классик был неправ. И, как ни посмотреть,

но и в несчастьях мы и схожи, и едины:

вдовство, насилие, болезни, пьянство, смерть –

я список общих бед прочел до середины.

И лишь искусство муз еще следит, как встарь,

чтоб чистый звук звучал и ритм земной качался,

и все бубнит, бубнит: ночь, улица, фонарь…

Аптека не нужна: повешенный скончался.

4.

В зеленом тумане растаяв,

лихой собиратель примет,

снимает фотограф Китаев

тот город, которого нет.

Он дерево высмотрит или

фронтон в вековечной пыли,

глядишь, а модели – срубили,

срубили, сломали, снесли.

Он город по кадрам отстроит –

положит в альбом и тетрадь…

А все же, пожалуй, не стоит

в его объектив попадать.

5.

Умер бомж. Как сидел на пеньке в саду,

так и умер. Теперь он сидит в аду

на своем пеньке, при своих бобах.

В рай его не возьмут – слишком скверно пах.

Как взирает с небес, кто живет в раю,

нам известно. А этот глядит в свою

то ли щель, то ли прорезь, во тьме таясь.

Что он видит вверху? Только пыль да грязь.

Видит корни пенька на своем дворе,

две чужие подошвы – дыра к дыре,

да бутылки, подобранной рядом, дно,

как дневное – сквозь толщу воды – пятно.

И когда наклоняется сверху тот,

кто ревниво бутылку свою блюдет,

этот, снизу, глядит сквозь невидный лаз

на явившийся в горлышке бледный глаз.

6.

Из мира, пахнущего тенью,

я выхожу на белый свет

с локтями, черными от чтенья

          свежих утренних газет,

и в мире тополиной пены,

светящейся за пядью пядь,

учусь из тени постепенно

          и привычно выпадать,

как из зеленой оболочки –

горох, покинувший стручок,

как из последней этой строчки

     выпадает первый слог.

7.

Те, кто нынче празднуют победу,

словно мышки, серы и тихи.

Не сходили в детстве к логопеду –

вот и принялись писать стихи.

Им не выговорить слов опасных,

оттого и мил унылый стеб.

Сколько же проглочено согласных,

сколько гласных выпито взахлеб!

Тем, кому простой язык неведом,

по душе невнятный бред молвы.

Тише, дети!

Лучше дайте дедам

досказать, о чем мычите вы!

8.

То ли ранняя тьма, то ли снова зима –

тень все громче беседует с тенью,

и, как призраки старости, бродят дома,

приходящие в запустенье.

В них еще по старинке гнездится тепло,

обветшалые двери листая,

но подъезды все чаще встают на крыло

и сбиваются в черные стаи.

Их, как гальку, катает по небу волной

облаков и минутной свободы.

А пустые провалы бредут под луной,

опираясь на дымоходы.

И покуда вполнеба гремит воронье,

бродит старость все тише, бесплотней,

и, пока я с опаской гляжу на нее,

исчезает в моей подворотне.

9.

Бегония в бега пустилась,

кувшинка в озере разбилась,

медвежьи ушки плохо слышат,

и ландыши на ладан дышат.

10.

Начинаю новое столетье,

как воздушный замок на песке.

Выдал опечатку: стоскелетье –

подсознанью сладко быть в тоске.

Божьи твари крылышки сложили,

в кокон превратились лепестки,

все учителя уже в могиле,

в гили и во мгле – ученики.

Начинаю новый век тарзаний

без родни, и предков, и корней.

А поэтика иносказаний

чем невероятней – тем верней.

11.

Ты становишься женщиной с темным прошлым –

я дотошным с тобой становлюсь и дошлым.

Как меня ни голубит твоя ладошка,

светлым будущим здесь и не пахнет, крошка.

Все размыто, разъято, и нет ответа

там, оттуда, где стерты места и даты.

Шепелявое «что-то» с гундосым «где-то»

собрались, точно в гетто, в одном «куда ты?»

Я не знаю, куда ты, не знаю, что там,

где за окнами воет судьба-шакалка.

Я во сне по утрам обливаюсь потом –

у меня на примете своя закалка.

12.

Вспоминаю о давней минуте,

как о только что прожитом сне.

«Поцелуйте друг друга – и будьте!» –

Глеб сказал на прощание мне.

Телефонную трубку нелепо

всю судьбу у виска продержать:

я глазок в это черное небо

никогда не смогу продышать.

Глеб Сергеевич! К той голубятне

нам дорогу уже не забыть.

Оказалось куда вероятней

с этим ветром и сумраком – быть.

И, взлетая над пашней и пожней,

меж воздушных колдобин и ям,

оказалось куда невозможней

прикоснуться губами к губам.

13.

Оттого, что не держал застолий,

не терпел хмельную трепотню,

волей оказался и неволей

срезанным, как песня на корню.

Свой успех другие догорланят –

в этом хоре он, как рыбка, нем,

но никем не пойман и не нанят,

и не понят, в сущности, никем.

Отвернувшись, он сидит над бездной

у окна – и, кажется, вот-вот,

бесполезный, но предельно трезвый,

счеты со стихиями сведет.

14.

Вовсю свистят – а все в снегу, все голо.

Чирикают, забравшись на забор.

Когда б мы знали, из какого соло

произрастает этот бравый хор!

И тинькают синицы из тумана,

и голуби воркуют на бегу…

Но тот, кто начал, – начал слишком рано

и, распахнув гортань, лежит в снегу.

15.

В пространстве, очерченном снами и зданиями,

свою дорожку привычно торя,

жизнь прожита

          между двумя изданиями

Академического словаря.

Язык еще не успел измениться,

перечень новой лексики краток,

зато к судьбе

          на последней странице

приложен перечень опечаток.

И это разумно: на удалении

в годы

придется еще не раз

вспомнить о правильном ударении

и построении верных фраз.

 

16.

Среди боевой воркотни,

осилив былые ухабы,

не кайся, – хотя бы вздохни,

не веруй, – но вспомни хотя бы.

Кровавая, льнет – как камедь

к разверстой альбомной странице –

судьба Ни-о-чем-не-жалеть

к судьбе Ничего-не-стыдиться.

17.

Мне стыдно просыпаться каждый день.

За окнами – парад постыдных дел.

Под окнами ползет чужая тень,

чужая тень родных и близких тел.

За полстолетья все успело сгнить

до копошенья вшей, до свиста гнид,

и Ариадна потеряла нить –

теперь ее никто не сохранит.

Здесь бродят оголтелые стада,

выискивая зерна чахлых дат.

И некуда деваться от стыда

на ежедневном празднике утрат.

 

1998-2001

Часть 12.