Вместо предисловия нане и кириллу

 Автор: Михаил Яснов

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

                    Нане и Кириллу

Последние утра осенние скрадены

     бессонною тучей.

По листьям обугленным шаркают градины

          пробежкой трескучей.

Фасады молчат, как ряды карантинные,

     потеки желтеют

с атлантами рядом и кариатидами.

          И окна потеют.

Как чертики, бегают листья под окнами

     вдоль стен, капителей.

Внизу по старинке к подъездам подогнаны

          упряжки метелей.

Кончается осень, сырая и сирая,

          дорога подмокла.

А ты, по привычке все это фиксируя,

     глядишь через стекла.

Ты тоже такой – балюстрада и портики,

          подъезд, капители.

А там, где, как правило, бегают чертики, —

     очки запотели.

Всем этим ты схож с петербургской постройкою,

ты внешностью вроде

домов наделен: неприметной, но стойкою

          к промозглой погоде.

И только внутри все давно перестроено,

          все стало попроще:

прибавилось комнат, и этим утроена

          полезная площадь.

И лишь наверху, над электропроводкою,

     поставленной крепко,

белеет, разбитая перегородкою,

          старинная лепка.

Там чье-то лицо, разделенное надвое,

          и краешек платья,

и чья-то рука, вознесенная с клятвою,

а может, с проклятьем,

и чей-то неведомый взгляд, очарованный

     истертой стрелою,

которую держит амур, замурованный

     побелкой слепою.

 

Часть 1.

СМЕРТЬ ПОЭТА

Не звонил ему никто.

Он лежал в постели жаркой

рядом с книжной этажеркой,

положив на одеяло

неподвижное пальто.

Вечерело. Холодало.

Не звонил ему никто.

В поликлинике сначала

не давали бюллетеня,

а потом он перемогся:

думал – осень на носу,

начались грибы в лесу,

и от службы по Вуоксе

был байдарочный поход.

Он поехал, перемогся,

перемаялся – и вот

закрутил его недуг,

и внезапно умер друг.

Все потом припоминали,

где его в тот день видали.

Выходило, как всегда,

в заведении питейном

(угол Невского с Литейным),

наверху, в «Аэрофлоте»,

(где вы часто кофе пьете),

в Доме книги, возле Люси,

(с толстой книгою во вкусе

примитивном, как всегда).

Вспоминал усердно кто-то,

что сказал он в этот день:

выходило так ничтожно,

что и вспомнить невозможно, –

что-то вроде анекдота,

в общем, дрянь и дребедень.

Вспоминали те стихи,

что читал он в поза– поза-

позапрошлый выходной:

выходило, просто поза,

и при этом слог дурной.

Впрочем, был он милый малый.

Было жаль его, пожалуй.

Не звонил ему никто.

А Ткачиха с Поварихой,

с сватьей бабой Бабарихой –

весь набор соседских душ –

та пускала в ванной душ,

та бродила по квартире,

та кричала невпопад.

За стеною кум и сват

обсуждали, что в Каире

говорил Анвар Садат,

и куда поехал Никсон,

и куда поехал Нюксон,

и куда поехал Няксон,

про валютный кризис тож.

Так в последний раз глагол

слуха чуткого коснулся,

но поэт не встрепенулся:

был он немощен и гол.

Не звонил ему никто.

Пахли мерзостью ботинки.

Начался под вечер бред.

Вместо пишущей машинки

на столе сидел скелет.

И сочились вразнобой

ненаписанные строчки

из листа, как черный гной

из разорванной сорочки.

Не звонил ему никто.

Гарик был с женой на даче.

Маша с мужем не иначе,

как машиной разживались.

Волик с Аней разъезжались.

Славик лазил по тайге.

Марик лазил по знакомым.

Был Володя вдалеке,

а Регина просто дома.

Петя с девушкой скучал.

Витя Рильке изучал.

Вася пил. Борис молчал.

Николай ногой качал.

1971