Холм холм i о русь,

 Автор: Андрей Тимченов

ХОЛМ   Холм I О Русь, ты уже за холмом!ХОЛМ

 

Холм I

О Русь, ты уже за холмом!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

не вернутся твои поезда

говорит вослед смерть-подрядчик,

ты покинул Русь навсегда.

Ива о том же плачет.

Одуванчики пойдут в путь,

закрываясь от ветра,

чтоб от себя раздуть

русское солнце медленное.

Где та станция?!

              Где тот путь,

на котором ждёт Ярославна?

Обо всём, обо всём забудь

на станции Смерть, странник.

***

А дым без рук,

              без ног,

                     на гору продирается,

на которой лысый старик стадо звёзд пасёт…

Кровохлёбка-трава тянется,

только навряд ли кого спасёт…

Дым чёрной птицей над полем летит,

меж трупов лошади мечутся…

Это ночь у изголовья стоит

с удавкой Пути Млечного.

Князь.

       Покати Горошек да брось

из своей разъятой груди

                     мышь

скуки смертной пустил в рожь

да сам вслед за ней на тот свет вышел…

А на этом Ярославна тревожным сном

забылась

снилось

       будто у ворот в дом

чёрная мышь скоблилась…

***

Да ещё

человек-ветер

              стал с ковра-самолёта руками махать,

в медное яйцо скатывать поле, кровью пропитанное,

чтобы оно научилось тише воды кричать

и молчать громче человеков ловитвы.

Затем у жён собрал слёз лохань,

яйцом серебряным обернул,

слушать,

как на всю загробную Тмутаракань

стоит гул.

А потом взял земли степной,

скатал её в жаркий подсолнух.

Это, сказал, золотое яйцо

Родины, сказал, солнце…

***

Из трещины человек много ночей

вытягивает кустарник тела.

В спелых глазах взгляда-дороги

лоскут посмертного неба…

Корни тянутся к тощей глине

под ногами молчать прохожих.

Улыбки листья

с кровью осенней спадают с кожи…

Листопада оскалом лисьим

смыкает на горле челюсти

осень.

       Когда сквозь листья

ты видишь, душа светится…

Зачем, Ярославна, ты сердце моё

в сердце куста вложила,

всё равно найдёт вороньё,

всё равно один куст могила.

 

Холм II

О Русь, ты уже за холмом…

Не всесилен хирург дотошный…

И взмахнула птица крылом,

выскользнула из-под кожи…

Солнце день в степи воротит,

как в расколотом черепе кровь,

и стоит печаль на пути

с песней продольной в гроб…

***

Литерные поезда,

самолёты, да не ковры…

Хороша на тот свет езда,

это вам не сломя вихры…

***

А отец Леонид говорит,

что будет ещё один холм,

там небесная Русь стоит

душам алчущим на прокорм…

***

Где-то там, далеко внизу,

города

       поезда,

              слова,

и никак не вырвать тот зуб,

коим кормится голова…

***

Ходит ветер босым в степи,

ходит степь по краю земли.

Край земли на слонах висит,

черепаха им время длит…

А время есть океан,

в утлой лодочке по нему

ходит мысль –

              ни по шагам –

ни по древу –

              ни по чему.

***

В ливень словно кто постучал –

собаки рвутся,

              чужой непрошен,

что ему надобно от окна,

человеку, на куст похожему…

В этот ливень его любить

черёмуха потянется

                     белая-белая,

в каждой косточке будет жить

невоплощённое тело лебедя…

***

И пойдут его корни ног

за холмы

       преклониться проруби,

что раскинулась небом на сто дорог,

под дорогой звезды Коло.

***

Я смотрю, как Ярославна полынь жует,

как смеется,

              но так, что по лицу неподвижному

смех насекомым ползет,

не имеющим никакого отношения к жизни!

А потом говорит:

                     – Тебе ни за что не вернуться!

Вон, и ива,

                     видишь,

                            о том же плачет!

А я ношу маску скорби,

которая ровным счетом ничего не значит!

Я прошу подругу свою Ольгу

спеть мне про разлуку песню…

Но я ношу свою маску скорби,

когда мне невыносимо весело!

А потом она прячется от меня в высокой траве

с безумным взглядом,

                            словно в прятки играя…

– А ну скажи, любимый,

                                   где же я?!

                                                 Где?!

Скажи, любимый!

                            А то я сама не знаю…

И вытягивает над своей головой руку,

говоря:

              – Думаешь, это моя рука?

Нет!

              Это птица, накликавшая разлуку!

Видишь,

              в глазах ее,

                     какая тоска?!

И вдруг подходит ко мне осторожно,

собрав в руку тяжелые волосы.

– Смотри,

              как лезет из-под моей кожи

река моего голоса!

Видишь, сколько в ней нот-одиночеств!

Она больше не умеет кричать или плакать,

теперь ей больше всего хочется

просочиться

              сквозь эту землю

                            по капле!

А потом,

              вдруг засмеявшись звонким,

почти детским смехом,

она закружилась в каком-то

неистовом танце

                            долгом,

пока не обернулась

              травинкой желтой

                     с протяжным эхом!

***

Посудомойку взяв в подручные,

пошла череп искать любимого,

к солнцу дикорастущему

на самом краю мира

                     длинного

В глиной набитом коробе,

жаркую кровь точащей,

голоса бродят

безучастные чаще…

Если взять глины пригоршню,

мёртвый череп обмазать,

в него будет эхо длинное

сквозь зеркала проскальзывать.

В ночи будет голос любимого,

шепнуть только слово заветное,

через отверстие рта размытого

с того света на этот следовать…

Посади его голос на высокий шест,

колядой покати по небу,

чтоб прожёг до небес,

                     где сама смерть

клушей без дела бродит…

Нет, говорит Ярославна,

я его никому не отдам,

                     и без него чересчур светло,

дождь давно не ходил в облаке.

Лучше я посажу его под окном,

растить под землёй корни…

К весне пустит побеги рта,

по ночам мне слова нашёптывать,

а я буду водой поливать

и укрывать от пожога.

Холм III

Сначала степь была внутри меня,

и стебли путались внутри сознанья.

                                          Ветер

их шевелил.

              И было – не объять

системы корневой,

                     и шли столетья

трамваями извилин по кольцу,

где замыкалось взглядом мирозданье,

и брат мой Суслик слезы по лицу

раскладывал,

                     когда мне

в познании мерещились миры,

где поезд ожидая на перроне

жизнь выходила шавкой из игры

малеванной пикушкой на картоне…

Я степь носил в себе,

                     как пустоту,

которая в предчувствии распада

перешагнет за тьму и немоту

и развернется ширью снегопада.

***

Где каждая снежинка, как окно

для путника, бредущего во мраке.

Как то окно, что зажжено давно,

чтобы душа откликнулась на знаки.

Чтобы в метели улиц и дворов

не заплутать степному отщепенцу,

вытягивая в горле кислород

струною горизонта.

                     И как сердце

восходит солнце, разгоняя кровь.

Моих два глаза птицами степными

парят над миром,

                     им равно – любовь

и ненависть.

                     Им только крест да имя

дарованы…

                     И это уже ночь

сменила день.

                     Весна сменила зиму.

Сплели столетья дерн ковром восточным

небрежным мастихином.

И Суслик был мне продолженьем рта.

Был обращеньем к Богу!

                            Запрокинув –

с его лица свистела немота,

слезами орошая мою глину…

***

Потом я степь извергнул из себя.

В надсадном кашле – сгустки крови,

                                          комья;

и две дороги много лет подряд

пылающие болью в изголовье.

И я их всадник. Человек и Конь

войны и мира страж на перекрестке,

где жизнь и смерть в своем котле

                                   простом

гасили время, как известку…

***

Шли посвистом дороги.

                            На узде

скипелись губы ветра. В колыбели

томилось солнце,

                     и везде,

                            везде

мерцающие звезды индевели.

 

Холм IV

Стремглав уходит день из ночи,

на удилах кровавой пены

заката сполохи и клочья

висят.

              И месяц был посеян

травой-календулой на взгорке,

где степь ворочалась в удушье,

где смерть пыталась стебель горький

переложить в рожок пастуший.

В удушье сновидений билась

земля в объятьях океана,

и жизнь так бесконечно длилась

и так заканчивалась рано…

Тьмы одиночеств на распутье

по звёздам свой удел гадают

и каждому дорога будет,

какой не выбирают.

Никто её не выбирает

и от неё не отказаться,

и жизнь так бесконечно знает,

что может смертью оказаться.

Травой календулой посеян

твой час последний на пригорке,

и степью ходит мир осенний,

покусывая стебель горький.

Стремглав уходит ночь.

                     Светило

за нас все наши тьмы рассудит,

где всё так бесконечно было,

как никогда уже не будет.