Гагарин и смерть 1. сновидение

 Автор: Андрей Тимченов

ГАГАРИН И СМЕРТЬ 1ГАГАРИН И СМЕРТЬ

1. Сновидение первое

Технолог Игнатьев

болел странной болезнью:

то он лицо чернилами конопатил,

то учился ходить по острию лезвия…

Но потом всё чаще

стал на небо смотреть.

То на солнце кровоточащее,

то на месяц, бледный, как смерть.

***

Наш завод на пригорке

был не то чтоб огромным,

но славился дымом горьким

и бледными макаронами.

***

Технолог Игнатьев измерял небо

В длину,

       в ширину

       и вглубь…

И когда главного инженера не было,

он делал доклады в клубе

о том, что пространство – не то, что вне нас,

а то, что внутри болит,

и каждый, кто плакал хоть раз,

когда-нибудь воспарит.

– Гагарин не так искал!

Кричал технолог в пылу дискуссии,

Но зал пустой ему не отвечал:

зал в пустоте своей был не в курсе.

– Смерть разворачивается изнутри,

из каждого отдельно взятого «я»!

А в ответ откликался пустой графин,

свою пустоту расплескать грозя.

***

Когда он шёл, все смеялись вслед:

смотри, мол, наш Гагарин куда-то прёт.

А технолог улыбался в ответ

и руками показывал самолёт.

***

К хлебозаводу вели все дороги:

не объехать,

       не обойти.

Слева – автомобили колдобили,

справа – локомотивы.

Технолог Игнатьев жил при заводе

в бараке на четыре семьи.

Растил картошку на огороде

и попутно – мысли свои.

***

Отец Леонид был непреклонен,

выслушивая в очередной раз технолога.

Храм, говорил, не какая-нибудь лаборатория,

а место обитания Бога!

А технолог Игнатьев говорил,

что полёты в космос через внутренние миры

посредством

       при-смерт-ле-ни-я

       к алтарю –

это вам не хухры-мухры,

это, можно сказать, революция!

А отец Леонид говорил сокрушаясь:

«Лучше б вы пили, технолог, водку!»

И уходил словесами шарить

за сердобольную перегородку.

***

Река в этом месте чертила круг.

И город, как остров в её петле,

не покладая осенних рук,

на медленном тлел огне….

***

Смерть, как средство передвижения

В межзвёздном пространстве

(согласно Игнатьеву), –

есть истинное продолжение

идеи о постоянстве,

которую он в прошлом году развивал

главному инженеру в письменном виде,

за что инженер его увольнял

и топал ногами в обиде.

***

Главная загвоздка,

       что нельзя умереть

по приказу вышестоящей мысли,

а только через насилие к самому себе,

то есть, через лишение самого себя жизни.

***

Земля, обложившись дождями, брела

по унылой орбите к зиме,

и снилось Игнатьеву,

       что его жизнь прошла

и что он уже на луне.

И вся луна в бесконечных снегах,

куда ни глянь – белизна,

и снег порхает в его глазах,

сводит его с ума…

***

Если лечь посреди алтаря,

думал Игнатьев,

       и уйти в себя, вглубь,

то можно нащупать жизни заряд,

шарик, откуда выходит ртуть.

И, если настроиться, то – уметь

самим собой управлять,

когда надо, посредством смерти,

крылья свои расправлять.

Отец Леонид топал ногой,

«Ещё чего», – говорил,

и раздосадованной рукой

из Храма технолога выводил.

 

Трактат о смерти

В феврале тишина затяжная, как сон

с падением долгим,

                     и нечем стряхнуть

его наважденье.

              Стоит небосклон

колодцем, стволом, наведённым на грудь.

В нём поезд – снаряд, разрезающий свет

на две половины,

       летит по черте,

соединяющей скошенный снег

с его отраженьем, летящим во мне.

И сам я в паденье из этой черты

себя извлекаю с пространством и сном.

По странным законам чужой немоты

мой крик обращается белым крылом.

В чужой немоте горизонт, как коса,

срезает –

       и снег,

              и пространство за ним…

И вот уже я, отворив паруса

свои за плечами,

              лечу за другим

собой,

       отражённым в сплошной пустоте,

без паруса и без надежды на сон,

на чудо.

       Один!

              Как другой, на кресте,

который с удавкой сравнил горизонт!

Черта или щель в этот мир,

                                   эта щель

мне телом служила, когда сквозь неё

входил я на землю,

                     нагим и в плаще,

смотрел, как в окно, через тело своё.

Но вот она сузилась.

                     Только во сне

ещё продолжалось падение ввысь,

а здесь – затяжной тишиной в феврале –

поезд влетает в меня,

                     в мою жизнь…

В окне электрички, сошедшей с ума,

любовь, как ландшафт, убегает в своей

тупой неподвижности…

                     Следом весна,

приходит.

              И лето,

                     и осень за ней.

Я знал, что проснулся, но сон не прошёл!

Сон длился, как пляж в эротическом сне.

Нагими телами я был окружён,

и понял,

       что жизнь…

                     этот миг на земле –

всего эротический сон,

                     а потом

душа, отряхнувшись от плоти,

                                   уйдёт

от боли

       в какой-то свой новый сезон,

в свой новый, ни с чем не сравнимый полёт.

 

2. Сновидение второе

Очень странное утро, он с чего-то подумал,

и синица в окно постучала некстати.

Через тюль ледяной,

              словно пламя задули,

просочилось дыханье

              кого-то, кто платит

за изделие снов.

       Руку свесив с кровати,

Отец Леонид вдруг заплакал, как плачут

немые.

       Слёзы катятся сами,

как дождинки,

              и будто бы мало что значат.

И молитва не шла.

              В каждом слове с подскоком

препирались понятья, и виденья толпились,

как загадки с подвохом.

Фразы не задевая, проскочить торопились!

А потом, наблюдая в окно за движеньем,

на углу вдруг увидел человека в шинели.

Он стоял неподвижно во всеобщем скольженье –

было странно, что он неподвижен.

                                   Летели,

залепляли лицо и открытую шею

снежинки.

       Различить было трудно,

то ли в шапке он,

              то ли это, как стебли,

смёрзлись волосы в некую снежную груду.

Затерялись очки, и теперь непонятно,

борода ли,

       иль снег так налип к подбородку,

и он вдруг подумал,

                     что это обратно

продолжается сон,

              как кино с перемоткой,

так и здесь – с передышкой.

                            Но всё же сорвался,

нацепил пальтецо и облезлые боты,

обогнул угол дома,

              и – снова попался,

сновиденье сменило картинку.

                            Напротив

(огляделся),

       и сзади,

                     и сбоку – всё то же:

незнакомая улица,

              зданья чужие,

при наличии странных каких-то прохожих,

будто куклы навстречу идут заводные…

Правда, снег успокаивал.

                     Шёл, как и прежде,

оставляя надежду,

              что можно вернуться.

Он едва попытался,

                     но занавес снежный

даже скрыл очертанья прохожих на улице.

Он стоял очень долго,

                     пока не заметил

человека в окне с занавеской прозрачной:

человек очень пристально взгляд его встретил,

словно взгляд этот многое-многое значил!

На минуту закралась тревога, как будто

человек из окна ему что-то напомнил…

Но за снегом уже разглядеть было трудно…

Снег лицо залепил

                     и глаза закупорил.

***

На хлебозаводе пекли хлеб,

делали макароны и прочий товар,

и жизнь проходила от стены к стене,

пока в топку подбрасывал кочегар.

Степь, что лежала где-то вдали,

каждый день из себя извлекала небо,

по которому шли облака-корабли,

на которых Игнатьева ещё не было.

А над ними солнце ходило с луной,

и звёзды мерцали,

       и плакал технолог,

что вот, казалось, подать рукой,

да никак назначенье своё не исполнить.

Отец Леонид непреклонен был.

«Алтарь, – говорил, – вам не космодром»,

и ещё много чего говорил,

чего нельзя описать пером.

***

А аптекарь Игнатьева убеждал,

что в себя ходить и не надо вовсе.

Выбор ядов не так уж мал,

и что он мастер в этом вопросе.

И, хитро подмигивая, нёс

совсем какую-то околесицу,

что, мол, в сквере полно берёз,

а на берёзе не грех повеситься.

***

Город побитой собакой лежал,

раны вылизывая не спеша,

лениво щерил пустой оскал,

за которым живёт душа!

***

Никто Игнатьева не увольнял,

каждый его по-своему жалел,

но технолог однажды взял

и как будто бы заболел.

Девка соседская берегла

ему со стола куски,

а он всё таращился из окна

невесть от какой тоски.

А потом и вовсе залёг

на потрёпанную кровать,

не то изучать потолок,

а не то – умирать.

Главный инженер приходил,

мол, давай, технолог, не дури.

И отец Леонид приходил, бубнил,

крест теребя на груди.

***

А потом технолог совсем исчез,

неизвестно куда пошёл…

И было поле…

       И был лес…

И никто его не нашёл!