Мемориальный дождь посвящается неизвестному русскому

 Автор: ТРИ ПОЭМЫ

МЕМОРИАЛЬНЫЙ ДОЖДЬ Посвящается неизвестному русскому интеллигентуМЕМОРИАЛЬНЫЙ ДОЖДЬ

Посвящается неизвестному русскому интеллигенту.

1

Заботы московского интеллигента

О высших мирах и Божественной цели

Вмиг перечеркнула трехцветная лента,

Венчавшая лоб человека в шинели.

Кем был человек? Ветераном Афгана?

Иль панком, надевшим одежку чужую?

Не спрашивал ты. А отчаянно-рьяно

Со всеми пошел разбивать мостовую.

Отбросивший в сторону свой дипломатик,

Забывший домой сообщить об отлучке,

Ты был для Истории маленький братик,

Достойный Большого Пера, а не ручки.

Питомец застойных блистательных споров,

Ты видел, как гнется познания древо,

Как приговоренный к закланию боров

К корням его тянется злобно из хлева.

И в маленьких глазках решимость сверкала,

И хрюканье было противным и страшным.

И жидкую грязь кто-то пил из бокала,

Желая здоровья застенкам и башням.

Но люди работали дружно и живо.

И с камнем железо из грязи рождалось.

20 августа было дождливо.

И зонтика не было. Экая жалость!

Ты вымок, как не вымокал ты ни разу

За всю свою жизнь. За неполные сорок.

И не понимали Крючков или Язов,

Что именно ты разгоняешь их морок.

А если б и поняли, то удивились,

Чего это ради ты камни хватаешь?

И сколько, любезный, скажи-ка на милость

Ты денег на службе своей получаешь?

Сутулый филолог с несчастным окладом,

Какие тебя привели интересы?

Как жаль, что тебя не прибили прикладом!

Вот так рассуждали кремлевские бесы.

А время их медленно, но выходило.

И солнце текло по очищенным душам.

И дома, с кусочком дешевого мыла,

Ты долго стоял без движенья под душем.

И душ продолженьем дождя представлял ты,

И все не решался ты выключить воду…

И волны неслись митингового гвалта,

И славили Солнце, Страну и Свободу.

2.

О том, что Слово Богом быть должно

Ты часто говорил друзьям на кухне

И не решался это говорить

По телефону или сослуживцам.

И вот свершилось. Слово стало Бог.

В том смысле, что пришла свобода слова,

Которая тебе не снилась даже

В твоих цветных и нереальных снах.

Неважно, кто и как играл со словом,

Ты счастлив был самой такой игрой,

А потому готов был не заметить

И обнищанья собственной семьи,

И моря нескончаемых дебилов,

Бушующего посреди столицы

И день и ночь грозящего убить

Оазисы и острова культуры.

Свобода слова! Ах, свобода слова!

Когда на эту тему думал ты,

Ты соглашался жизнь прожить в дерюжке,

Но только бы назад не возвращаться,

Туда, где правил Красный Инквизитор,

Любивший поощрять изобретенья

Тех, кто изобретал орудья пыток.

Да, наслаждался ты свободой слова!

Но больше наслаждался ты дождями.

Ты полюбил дожди с той самой ночи,

Когда свободу слова отстоял.

Ты стал чуть-чуть помешан на дождях.

И стоило на улице закапать,

Как ты спешил без зонтика под дождь.

Над странность такой жена смеялась

И вместе с ней десятилетний сын,

Тебя прозвавший метко: «Сын Дождя».

Ты прозвищем, как титулом гордился

И поднимал свое лицо под струи.

Ты будто совершал обряд крещенья.

И приходило чувство очищенья

От мерзости и глупости повальной.

Ты становился вхожим в мир астральный.

Тебе ворота открывали храмы

И на вопросы отвечали ламы,

Ушедшие с земли давным-давно.

И прорастало истины зерно

Сквозь зябкую, непонятую душу.

И средь потопа находил ты сушу,

Где алтаря светился огонек.

Там жрица для тебя плела венок,

И был он пышным, влажным и трехцветным.

И солнце на ее браслете медном

Вершило танец ритуальный свой.

И восклицал ты миру: «Я живой!…»

Но, продолжая вечный маскарад,

Дожди на снег природа поменяла.

И сын Дождя в наследство получил

Одну лишь память о дождях небесных.

Ну и, конечно же, свободу слова,

Чтоб лучше пелось о любви к дождям.

3

В канун католического Рождества,

Когда еще ранее утро было,

Странная северная сова

Приснилась тебе и с тобой говорила,

Крыльями взмахивала она,

Суля неприятные всякие вещи.

Пошел на работу. И вот тебе на!

Сон оказался и вправду вещим!

Штат сокращает твой институт,

Готовясь к великой реформе и рынку.

Уволен! Ну что же поделаешь тут!

Возьми-ка жевательную резинку.

Пожуй и нервы слегка успокой.

Эх, начальничек, молодчина!

Тебе кричал он: «Такой-сякой!»,

Когда катилась танков лавина.

И требовал гекачепистов признать,

Грозя увольненьем за неподчиненье.

Взгляды сменил министерский зять,

Плыть не привык он против теченья.

Ты укорял его, интеллигент,

Считал, что он прошлого красный осколок.

Но не ты уловил момент.

Так что хиляй до хазы, филолог!

В КПСС ты не состоял?

Вот и расхаживай с задранным носом!

А в королевстве кривых зеркал

Прямое зеркало. – это нонсенс.

Сидел на лавочке Сын Дождя,

Сугробы разглядывал в зимнем парке.

Мимо люди неслись, галдя,

К Новому году несли подарки.

Россия, о нищенстве позабыв,

О празднике вспомнила запоздало.

И ты втянулся в этот порыв,

Почувствовал сразу, что легче стало.

Купил вещицу своей жене,

Взял сыну игрушку недорогую.

И тут же исчезли звуки извне,

И Музыка Сфер пала в душу нагую.

Ты слушал ее и по улице шел,

И знал, что все это тебе не снится.

И видел, как тихо колышется шелк

Тонкого платья Небесной Царицы.

И краешка платья коснулся ты

Своими заснеженными губами.

И дождь золотой пошел с высоты,

И снова себя ощутил ты в храме.

Изгнал из него непрошеных сов,

И лжепророков поймал с поличным.

И вспомнил о том, что ты теософ,

Что для тебя земное вторично.

Дома тебя не осудил никто.

Был ужин щедрей, чем царская милость.

Лишь в прихожей твое пальто

Долго на вешалке старой крутилось.

4.

«С Новым тебя девяносто вторым! –

Друг сказал, набивая рот, –

Мы вот летом ездили в Крым.

Лет на десять вперед.

Там самостийщики, брат, в цене,

Им не до москалей.

Будем теперь отдыхать на луне.

Ну-ка, еще налей!»

Подали коктейли и вазочку льдин.

Праздник встречали так

Две пары супружеских и один

Законченный холостяк.

Хоть куда получился стол,

Даром, что безработный муж.

Обычай упрямее, чем осел.

Мол, погуляем уж!

Ночь новогодняя – это игра,

Ее отменять не нам.

Шампанское. Красная рыба. Икра.

Дом, превращенный в храм.

Елка, в неоновых свечках вся.

Пьяной беседы пыл.

Словом, Господь карася в порося

Все-таки превратил.

 

Двое сокурсников из МГУ,

Две жены, окончивших Пед.

«Только о грустном, чур, ни гугу!», –

Сказала хозяйка.

                      «Не будем. Нет», –

Ответил гость и добавил вдруг:

«Спущу до конца свой пар.

Помнишь, был у нас третий друг?

Он вот теперь швейцар.

Бросил диплом. И ему дают

На чай валюту одну.

Надо английский учить…»

                        Но тут

Гость посмотрел на жену.

Схватился за рюмку и вскрикнул: «Ой!…»,

Откинулся с полным ртом.

И холостяк подал голос свой:

«А танцевать пойдем?»

«Тебе хорошо, ты у нас коммерсант», –

Гость снова выпятил грудь.

Но встала хозяйка, серебряный бант

На платье поправив чуть.

И пригласила на танец она

Старого холостяка.

Следом встала другая жена

И поклонилась слегка

Хозяину дома.

                Начался бал.

И тут серебряный дождь

На голые плечи гостьи упал.

По ним пробежала дрожь.

Она рассмеялась. И чуть погодя

Прильнула к мужской груди:

«Что с тобой сделаешь, Сын Дождя!

Там где ты, там дожди!»

5.

Изобилье книжного развала,

Шелестенье красочных страниц.

Вот с обложки смотрят два овала

Обнаженных женских ягодиц.

Задница шикарная. Что надо!

Вот упырь. Вот заграничный мент.

Чтива необъятная громада.

Что ты ищешь в ней, интеллигент?

А, понятно. Углядел брошюру.

С теософским текстом. Ну бери.

Позабавишь продавщицу-дуру.

Ей милей, конечно, упыри.

Рядом черносотенец московский

Строгое изданье продает.

В нем о том, как заговор масонский

Православный победит народ.

Чуть подальше кришнаитка в сари,

У нее славянское лицо.

Дальше парень шпарит на гитаре

И колготки продает кацо.

И совсем уж где-то в отдаленье

Старичок играет полонез.

Скрипочки отчаянное пенье

Рвется из метро сквозь семь небес.

Рвется прямо к Богу. К Абсолюту.

Ты остановился, теософ.

Постоял в раздумии минуту.

Промычал невнятных пару слов.

Положил последнюю десятку

В шляпу виртуоза. И тотчас

Убежал за пеструю палатку,

Растворился, будто Фантомас.

В электричке метрополитена

Посвободней отыскал вагон.

И уткнулся в книжку. Но мгновенно

Помешал тебе то ль крик, то ль стон.

И старик в шинели офицерской

И в цивильной шапке заорал,

Что заткнется скоро Ельцин мерзкий,

Что несется демонстрантов шквал.

Мол, подохнут демократы эти

И вернется наш советский строй!

«Я забыл. Сегодня двадцать третье», –

Думал безымянный наш герой.

23 февраля…. Когда-то

Общий праздник. А теперь, увы,

Ближних разобщающая дата,

Хоть ты прыгни выше головы!

И блуждая взглядом по шинели

Ты другую вспоминал шинель.

Мокрую от ливня…. Неужели

Выбрана была неверно цель?

«Нет и нет! Был прав и Дождь, и Август!», –

Ты себе без устали твердил.

И старик в шинели шел осклабясь,

И не различал, где фронт, где тыл.

6.

Первое марта. Жена и сын

У тещи с ночевкой гостят.

Ты сегодня совсем один.

Вот старый подсвечник снят.

Вот на пол тихо поставлен он.

Вот свеча зажжена.

Вот раскрылся огонь, как бутон.

Сейчас бы еще вина!

Ты любил в восемнадцать лет

Так сидеть на полу

И пить с друзьями… Любил. Но нет!

Ты сел в медвежьем углу.

И цель у тебя иная совсем.

Медитируешь ты.

Смешна твоя теософия всем.

А сейчас смеяться кому?

Смеяться кому? Смеяться кому?

Ты исчез в ароматном дыму.

Ты сжигаешь грубую плоть.

Да, сжигаешь грубую плоть.

И в тонком теле в тончайший мир

Входишь почти как свой.

Сколько вокруг светящихся душ

И духов сколько вокруг!

Кого ты ищешь? Куда идешь?

Камо грядеши, скажи?

Сзади свет и спереди свет.

Слева и справа свет.

И звуки лютни еще звучат.

И ты идешь на них.

Вот играющая она.

Ослепись ее наготой.

О чем угодно ее спроси,

Кроме того, как ее зовут.

Имя ЕЕ ТАЙНА из ТАЙН.

А все остальное открыто тебе.

И ты спросил, почему весна

Кажется скорбной тебе?

И грохотом праздничных колесниц

Ответила лютня в нежных руках.

И в каждой из праздничных колесниц

Возницей юная дева была.

И каждая дева метнула в тебя

По маленькому цветку.

И под цветочным стоя дождем,

Ты вскрикнул: «Я Сын Дождя!»

И вспомнил Август. И мокрых людей.

И себя самого среди них.

И над всеми вами полет

Узрел ты Высших Существ.

И понял тогда, чьим воином был

В ту великую ночь.

И устыдился скорби своей.

И первый день восславил весны.

И встал с колен. И задул свечу.

И слышал всю ночь во сне

Пение лютни и шум дождя.

И пел вместе с ними ты.

7.

Когда норвежский в Университете

Ты изучал, то многие считали

Забавной блажью твой факультатив.

И ты почти согласен с ними был.

И знал, что знанье это никогда

Тебе не принесет и малых денег.

А изучал норвежский потому,

Что был неравнодушен к скандинавам,

К их мифам и преданиям, в которых

Ты видел всю историю Земли,

Историю союза со Вселенной.

Все было так возвышенно-абстрактно!

И вдруг реальный облик обрело.

Девица из соседнего подъезда,

Любовница большого бизнесмена,

Знакомая с тобой едва-едва,

Однажды позвонила в дверь твою.

И проявив завидные познанья

В твоих познаньях, сразу предложила

Тебе норвежский текст перевести.

Текст договора нашей фирмы

С фирмой, которая была в стране варягов.

Девица сразу же дала задаток

В размере целой тысячи рублей!

И ты, отвыкший получать зарплату,

За ночь одну бессонную сумел

Осилить двухнедельную работу.

Девица от восторга заплясала

И пару тысяч выложила вмиг.

И текст еще один тебе дала.

И были для тебя сухие строчки

Милей, чем песни скандинавских скальдов,

Чем руны на загадочных камнях.

Твоя жена пальто купила сыну.

И вы гадали, что еще купить.

И ты опять свою работу сделал

На целую неделю раньше срока.

И, радостный, девице позвонил.

А та тебе сконфуженно сказала,

Что за границу укатил любовник

И вряд ли возвратится он домой.

Девица погибала от рыданий,

И ты ее пытался утешать…

Ты долго шел по улице апрельской

И ничего вокруг не замечал.

И незаметно вышел на пустырь,

И сразу же заметил человека.

Он был во что-то белое одет.

Казалось, бьется он в своей хламиде,

Смешно подпрыгивая над землей.

Ты ближе подошел. А он сказал:

«Я ангел. Не могу взлететь с земли.

Вы смотрите на крылья? Крылья целы.

Но мне случайно на одно крыло

Попала с неба темная песчинка.

А этого достаточно для нас,

Чтоб потерять великий дар полета».

И ты ответил ангелу поспешно:

«Я помогу! Песчинку я стряхну!»

Но ангел как-то странно улыбнулся:

«Нет. Вам ее и в год не разглядеть».

И тут заморосил апрельский дождь.

«Теперь у Вас еще намокнут крылья

И Вы совсем не сможете летать?!» –

Ты ангела в отчаянье спросил.

«А вот и нет! Небесная вода

Сейчас же смоет страшную песчинку».

И больше ангел не сказал ни слова.

И улетел, проститься позабыв.

А ты подумал: «Вот он, дождь весенний.

Тот первый дождь, которого я ждал».

И ощутил, как тысячи песчинок

Вода уносит прочь с твоей души.

8.

Звон колокольный взбудоражил солнце,

И тут же окна выплыли из дыма,

Чистейшие, как души крестоносцев,

Готовых к штурму Иерусалима.

И праздника терялся где-то стержень

Среди Вселенной, вечностью омытой.

И лишь Спаситель, как всегда, был сдержан

И на восторги отвечал молитвой.

Ты слушал звон и, будто немец Фауст,

Уже не помышлял о чаше с ядом.

Христос Воскрес! А, значит, жив и Август!

И дышит мир гармонией и ладом.

И церкви, словно золотые соты

Сладчайший мед смиренных принимали.

Ты позабыл о том, что теософ ты

И ощутил в себе такие дали!

Такую глубь почти забытой веры,

Такую христианскую основу!

Убили розы запах адской серы.

И Слово-Бог тянулось к просто слову.

Ты всех знакомых с праздником поздравил

И чувствовал, как благость вызревает.

И чудилось, что сам Апостол Павел

Печать седьмую для тебя срывает.

Чтоб ты узрел все высшее величье

И больше не блуждал средь трех осинок.

И вспомнил ты церквушку, пенье птичье,

Священника. Он был совсем не инок.

А был, напротив, весел и доступен.

Нет, не журавль, а скорей синица.

И, разглядев на юном сердце струпья,

Он предложил тогда тебе креститься.

Вы были в экспедиции фольклорной.

И ты, студент, из любопытства, что ли,

Согласье дал. И вот босой, покорный,

Ты из купели вышел в чисто поле.

И тихо стоя с крестиком нательным,

Ты чувствовал, как песня Божья льется.

И тут же продолжением купельным

Июльский дождь полил, блестя на солнце.

Ты крестик положил потом в коробку

И с ним ходить не ощущал желанья.

И вот сегодня медленно и робко

Его надел, забыв свое всезнанье.

Перекрестился. И пасхальным утром

Ты из пещеры вышел в мир. Наружу.

И чувствовал себя совсем немудрым,

Зато впервые обогрел ты душу.

9.

Семейная прогулка по Москва-реке.

И что ни говори, а май есть май.

И ты купил соленые сухарики

И даже пиво.

             Шпарь, речной трамвай!

Пускай увеселенья стали редкими,

Ты благодарен все равно судьбе.

Жена и сын склонились над конфетками

И не мешают вспоминать тебе.

Ты вспоминаешь, как, бывало, с лекции

Любил сбегать. И сев в трамвай речной,

Трепался о каком-нибудь Проперции

С красивою сокурсницей одной.

И поражал своею эрудицией

Мозг девочки, любившей лимонад.

Ты вспоминал…. И с праздничными лицами

Встречался твой, почти блаженный, взгляд.

И лица были славно-незнакомыми.

И это было радостно вдвойне…

И вдруг средь лиц увидел ты лицо.

Нет, ты его не спутал никогда бы

Ни с чьим другим лицом. Конечно, нет.

И память сразу сделала скачок

И пронеслась по безднам низшей сферы.

Да, этот человек пришел тогда

За пять минут до лекции. И тихо

Тебя он попросил остаться с ним.

И удостоверением известным

Перед твоим он помахал лицом.

И попросил прочесть стихотворенье,

Которое ты как-то сочинил

О первых мучениках христианства..

Ты параллели некие провел

С тем, что в Стране Советов происходит.

Ты, запинаясь, начал объяснять…

Но лейтенантик вежливо ответил,

Что вам бы надо говорить не здесь…

Он вежлив был, хозяин кабинета,

И только пожурил тебя слегка,

И объяснил, каким чревато сроком

Дальнейшее пристрастие к стихам.

И дал тебе понять, что и с друзьями

Не стоит слишком откровенным быть.

С тех пор его не видел ты ни разу,

Но часто видел ты его во сне.

И вот он здесь. Живой и невредимый.

И кажется, тебя он узнает.

Сейчас сбежит!

                       Но нет.

К тебе подходит, всерьез рукопожатием грозя.

А ты, руки ему не подавая,

Пытаешься держать о чем-то речь…

Опережает он. И говорит,

Что трудится в коммерческой структуре,

В одном солидном и большом СП,

Где никакой политикой не пахнет.

И он тебе хотел бы пожелать

И радости и творческих успехов.

Ты отвернулся. Ну, а коммерсант

Сел на свое насиженное место,

Любуясь видом ВОРОБЬЕВЫХ ГОР!

Жена тебя о нем спросить хотела,

Но дождь пошел. И ты, конечно,

Из-под навеса вышел на корму.

Жена и сын привыкли к этим штучкам

И не пытались звать тебя назад.

А ты стоял. И Университет

Тебя казался памятником странным

Воздвигнутым в честь Мертвого Дождя.

10.

Сын жена в Подмосковье у тещи.

Жизнь представляется чуточку проще.

Стал на два месяца холостяком.

Ходишь по желтой воде босиком.

Плавочки. Девочки. Солнце. Июль.

Сколько когда-то отлил ты здесь пуль!

Как ты любил этот пляжик и пруд!

Чувствуешь тяжесть блаженных минут?

Ну, потяни их еще. Потяни!

И развались под сосною в тени.

Вспомни, как нимфу ты нес на руках

И не на шутку испытывал страх,

Что об иголки сосновые вдруг

Ноги поранит она.

                       Славен круг!

Символ великий, который наш путь

В точку отсчета обязан вернуть.

В мудрости старых, банальнейших слов

Ты, как никто, знаешь толк, теософ!

Времени куча, как в те времена.

Только вот нимфа, увы, не видна.

Только вот нимфа, увы, не видна.

Зато ты увидел в небе виманы,

Летательные аппараты атлантов.

Сверкали они золотым и боками.

Не самолеты, не вертолеты,

А именно виманы.

Разве можно представить виманы

Тому, кто привык слушать команду:

«Пристегните ремни»?

Разве могли бы себя пристегнуть

Ремнями к чему-то

Воители и воительницы,

Привыкшие править, а не подчиняться?

Стояли они на воздушных террасках

Своих фантастических кораблей

И любили друг друга,

И славили мир,

Потому что

Мир славил их.

И одна из воительниц обнаженных

Сказала тебе:

«Счастлив же будь, о, царь!»

Ты хотел возразить ей,

Но воители и воительницы

Вслед за своей подругой

Стали кричать:

«Счастлив же будь, о, царь!»

И об волны эти разбился малый твой крик,

Как последний из островов Атлантиды

Разбился о волны Потопа.

И только подумал ты о Потопе,

Как исчезли виманы,

И появилась туча.

И засобирались люди,

Заодевались поспешно.

Спрятались в сумки приемники,

Минуту назад вещавшие

Громко и самонадеянно

О том, что политика есть.

И не было больше политики.

И не было больше политиков.

И был только ливень один.

И его могучее одиночество

Только ты разделял.

11.

Ударили в щиты мечами

Космические светоносцы

В честь годовщины Августа.

                               А ты

Достал из ящика почтового повестку.

Судебную повестку, где тебе

Предписывалось аж в трехдневный срок

Осуществить оплату алиментов.

В недоумение вертя бумагу,

Ты вспомнил первую свою семью

И мальчика, больного раком крови,

Умершего семь лет тому назад.

Чиновничек, конечно, был рассеян,

Поэтому и перепутал что-то,

И путаницей этой отстегал

Тебя в честь праздничка

Рождения Свободы.

И утром 19-го ты

Отправился не в центр, а в нарсуд.

Ты шел по темным, длинным коридорам

И нужной комнаты найти не мог.

«Что ищем, дорогой?» – тебя спросили.

Ты обернулся. На тебя смотрел

Старик плешивый в сером свитерке.

Гид местного суда. Любитель чая,

До пенсии работавший в тюрьме,

А ныне подвизающийся здесь.

«Что ищем?», – снова бывший надзиратель

Тебя вопросом за грудки схватил.

И тут же улыбнулся: «Алиментщик?

Вон комната твоя. Иди! Иди!»

Ты час, не меньше

Просидел под дверью,

Пока тебя судебный исполнитель

Не соизволил, наконец, принять.

Ах, толстая советская свинья!

Как долго ты в душе копалась рылом!

В чужой душен, пока не поняла,

Что совершила все-таки ошибку.

И хрюкнув от досады, отвернулась –

Ведь извиняться не привыкла ты.

А ты, интеллигент, домой вернувшись,

Решил, что дома просидишь весь день.

Жена и сын, вернувшиеся с дачи,

Тебя напрасно звали погулять

По тем местам, куда хотел ты ехать

Еще каких-то пять часов назад.

«Я погулял уже. Спасибо!», –

На предложенья отвечал ты зло.

А за окошком дождь заморосил.

«Теперь один, наверное, пойдешь?», –

Жена спросила робко и с надеждой.

«Нет, не пойду! Дождей не выношу!

Я солнышко теперь предпочитаю».

На следующий день сидели молча,

Неторопливо завтрак доедая.

Когда последний сделал ты глоток,

По радио сказали, что сегодня

Ждет Белый дом защитников своих.

И вечером там митинг состоится

В защиту тех, кто защищал тогда

Россию от чекистского подвала.

«Естественно, туда ты не пойдешь?», –

Жена и сын тебя спросили хором.

«Естественно, что я туда пойду!»

12.

Вечерний митинг сделался ночным,

А люди все никак не уходили.

В тебя пахнуло куревом дрянным:

«Простите, Вы тогда у Дома были?»

«Да, был, конечно. А к чему вопрос?

Считаете меня простым зевакой?»

«Ну, вот куда теперь Вас черт понес!

Припомнил я, как дипломат Ваш звякал.

Вы так смешно носились с ним тогда».

«По-моему, сейчас живем смешнее».

«Само собой. Вот с куревом беда.

Дешевка. Дрянь…

                    Совсем замерзла шея.

Я подниму, пожалуй, воротнику.

Тут до утра надышишься озоном.

Давай с тобою долбанем, старик.

Я прихватил вот фляжку с самогоном.

Не хочется? Как хочешь. Ты пижон.

А год назад хлестал такой дождина,

Что ты б за это самый самогон

Сгонял бы на луну быстрее джинна».

«Причем тут джинны? Ладно, уломал.

Вытаскивай свой порошок стиральный.

Считай, что у меня в руке бокал.

Давай с тобой за дождь мемориальный!»

«Мемориальный дождь? Да ты поэт!»

«Ну, не поэт, а все-таки филолог».

«А я вот люмпен. Год работы нет.

Ум короток. Зато вон волос долог».

«Ах, волос долог? У меня вон плешь.

А я, представь-ка, тоже без работы».

«Ну, ты даешь, старик! Огурчик съешь.

Солененький. Бери, бери. Чего ты?»

«Да, ничего. А просто жалко мне,

Что нет сейчас ни капли, ни дождинки».

«Ну, скажешь тоже! Дождь! Спасибо. Не…

Сейчас бы растянуться на перинке…»

Ты отошел подальше. И один

Смотрел на Белый дом, повитый тьмою.

И вдруг раздался голос: «Господин,

Позволь тебе я душу вмиг омою».

Прекрасный женский голос прозвучал.

Ты обернулся. Никого нет рядом.

И тут же ливень по твоим плечам

Полился, заструился водопадом.

Он длился миг. Но ты насквозь промок.

И за такое же мгновенье высох.

И это мир стал для тебя далек,

И мир неэтот для тебя стал близок.

Казалась жизнь учебой в МГУ.

И не боясь людской и Божьей кары,

Воскликнул ты: «Я кое-что смогу

Еще свершить в пределах Манвантары!»

Август – Сентябрь – Октябрь 1992 года.