Охотники на снегу (по мотивам

 Автор: Андрей Тимченов

ОХОТНИКИ НА СНЕГУ (по мотивам одноименного полотна Питера Брейгеля-мужицкого) У меня в рюкзаке пара банок тушёнки, каравай деревенского хлеба, головка лука АОХОТНИКИ НА СНЕГУ

(по мотивам одноименного полотна Питера Брейгеля-мужицкого)

У меня в рюкзаке

пара банок тушёнки,

каравай деревенского хлеба,

головка лука

А. Кобенков

1

С узелком попутного ветра в руке

я ступил на снег вслед идущим гурьбой

охотникам,

но собака во сне

оглянулась, почуяв мой взгляд чужой.

Я знал, за посёлком, через тайгу

Братское море под льдами молчит,

а здесь

охотники на снегу

и собака, почуяв мой взгляд, ворчит.

Первым идёт завхоз «Пистолет» –

всего один палец на правой руке.

Он идёт уже много лет,

столько же, сколько лежит в песке.

У химлесхозовского ларька

он любил анекдоты травить,

и парила его рука,

одним пальцем связуя нить.

Когда снег вступает в свои права,

деревья так же вступают в снег.

Жители посёлка везут дрова

на трелёвочных тракторах во сне.

В этом же сне они дранку лучат,

водкой в бараках слезу размочив,

а потом перед участковым молчат,

когда кровью удаётся снег омочить.

Вторым идёт немец Рудольф

С аккордеоном.

Через плечо

ремень, натёрший ему мозоль

за жизнь, прошедшую горячо.

Третьим идёт Димка «Майор»,

тот, что на вздымку попал за грехи,

он большой мастер бильярда на спор,

когда не с похмелья. Любитель духи

женские с утра потреблять,

чтобы сердце к работе привлечь,

когда оно не желает вскачь,

а всё норовит под желудок залечь.

Через ручей перекинут мост,

а ручей к морю спешит,

птица поймать его хочет за хвост,

снег пушистый над ним ворошит.

По узкой дамбе Шиверский дед

тушу лося на санях волочит.

Лошадь фыркает солнцу вслед.

Дед, уткнувшись в цигарку, молчит.

Вижу себя на замёрзшем пруду,

Мне не больше семи,

на коньках,

с клюшкой паса от Лёхи жду,

чтобы в ворота шайбу загнать.

А в воротах не помню кто

Взгляд собачий вступить не даёт

через австрийский музей в полотно,

на минувшего детства лёд.

Четвёртым завклуб с «вертикалкой» занёс

ногу,

вот сделает шаг и тогда

откроется взгляду кривой как вопрос

столб, уносящий к домам провода…

Слева от группы бондарка и зал

с дизелем, свет подающим.

Монтёр,

увидев охотников, что-то сказал,

но был не услышан.

А дальше вахтёр,

копаясь у топки сушильной печи,

от треска смолёвых полен ничего

не слышал.

И ветер, рукав засучив,

гремел над ним жестью,

смотрел на него

глазами оленя с герба на стене

и птички, под крышей нашедшей приют!

И ветер дивился, что выпавший снег

единым источником света был тут.

А дерево, символ всего бытия,

объединяло пространство вокруг –

и то, за чертой горизонта,

объять

ему доставало извилистых рук.

То Братское море и жизнь, огнепад

мерцающих окон в больших городах –

всё это во сне закружил снегопад,

вернув меня в детских шататься мечтах.

«Шатун» с «Шатунихой» и Коля-мордвин,

ходящие летом с зимой босиком,

с далёкой «времянки» брели в магазин,

накрывшись одним на троих пиджаком.

Вслед за санями и мимо пруда,

пушниной мордвина рюкзак нагрузив,

они так и шли, замерев навсегда,

в единственный храм их судьбы – магазин.

Пятым начальник участка, за ним

в группе охотников – свора собак.

И только одна оглянулась на крик,

когда я отчаялся детство догнать.

2

С узелком попутного ветра в руке,

чья-то тревожная тень за спиной,

словно рисунок на белом песке,

стёртый почти,

но идущий за мной…

Немец Рудольф, потянув за меха

аккордеон,

извлекает гудок

электровоза, вне грани стиха

идущего, вне полотна на восток.

Но в отраженье картины в стекле

сходятся напластованья времён.

Тень с узелком моей жизни в руке

в группу охотников входит.

Потом

начальник участка, заполнив наряд,

сводит концы между просек и троп,

и птицей, зависшей три сотни подряд

лет над идущими с шелестом ног.

Снег, возвращая пространству объём

из насыщения светом –

окрест

каждый предмет отражается в нём

светом повторным, мерцающим вслед

группе охотников.

В первой волне

тьма, расступаясь, уводит к второй…

Завхоз «Пистолет», расплескав её вне,

Увидев меня, поманил за собой,

за рамку багета, где я ощущал

не скуку музея уже…

За спиной

дыханием снега пейзаж обитал,

вонзаясь под кожу сосновой хвоёй.

И Шиверский-дед через дамбу в санях,

законы пространства блюдя в чистоте,

всё ехал и ехал в течение дня,

и ночи, и века…

на этой черте

меня осенило, что ход перемен,

ведущий по жизни, меня приведёт

в конечном итоге, за смертью,

смотреть

за Лёхиным пасом на брейгелев лёд.

И перестанет собака ворчать,

когда, оглянувшись, увидит меня.

Виляя хвостом, она будет встречать

меня на исходе вчерашнего дня.