Бестиарий, или кортеж морфея солнце

 Автор: Михаил Яснов

БЕСТИАРИЙ, ИЛИ КОРТЕЖ МОРФЕЯ                Солнце с перерезанным горлом                                Гийом Аполлинер Я сложил свои рукописиБЕСТИАРИЙ, ИЛИ КОРТЕЖ МОРФЕЯ

               Солнце с перерезанным горлом

                               Гийом Аполлинер

Я сложил свои рукописи.

Я покинул дом.

С чемоданом легче идти бегом.

Я бежал по распахнутым улицам века

с лицом человека

спешащего ниоткуда из никуда.

В белом канале стояли суда

летней флотилии –

их захватили и

обживали бездомные псы.

Баржи борт к борту покачивались, как весы.

Псы

пробегали по сходням, лежали на палубах, спали в каютах,

чутко прислушиваясь, как поют их

недруги, те, что ночами серы,

фосфоресцируя в запахе серы.

По ночам в подворотнях орудуют чайки,

и в кульках из вчерашних газет

шебаршат и ютятся печальные стайки

новостей, превращенных в крысят.

Это полночь пробила, и мост над Невой

поднялся – и отрезал от жизни былой.

Город встал предо мной лицевою стеной

полустен-полулиц.

Слышу в кроне кленовой изменчивый скрип половиц:

это ворон ученый не спит до рассвета и бродит то влево, то вправо –

все внизу для него суета и забава.

На помойках свистит голытьба: воробье, голубье.

Бьется сердце, как бьется тряпье

на балконной веревке –

и неловки

эти сбивы, рывки, чтоб вот так, задыхаясь, хватаясь руками за грудь и хватая сухими губами белесую муть кислорода, бежать под полуночный вспорх воробья.

Это я примеряюсь дышать без тебя.

Кем еще не воспеты

железная поступь, лихая осанка, геройская поза?

На казенном белье площадей прорастают хоз. меты

метемпсихоза.

Мрамор гривы, и бронза копыт, и чугун обнаженного горла

въелись в ткань, как чернильные цифры, чтоб их бесконечная стирка не стерла.

Совы вжались в фасады.

Их огромные очи склевали закаты,

что ни вечер пустые глазницы слепя.

Это я примеряюсь глядеть без тебя.

Так куда же мне дальше, в какие края?

Ходит рыба кругами, как память моя.

Лебедь спит, по пригорку к воде соскользнув.

Словно боль, под крылом успокоился клюв.

Тихий селезень к утке прижался бочком.

Кенарь в клетке сидит с канарейкой молчком.

Дрозд умолк до утра

и синица молчит.

Кто же в этой листве так беззвучно кричит,

от ночного молчанья на шаг отступя?

Это я примеряюсь любить без тебя.

Так куда же мне дальше – белой ночью так близок рассвет.

Зоопарк за тюремной стеною вздыхает во сне – и в ответ

теплым брюхом река гулко шлепает по песку

и штампует, штампует тоску.

Чьи-то морды из окон торчат, и свисают на нитках слепые глаза, и зрачки разлетелись картечью.

Вошь и гнида под мухой идут мне навстречу.

И плетут комары с пауками июньские козни.

Жук, чем ярче блестит, тем навозней.

Что за говор в округе – то азбука Морзе цикад, то сигнальная феня хвостов,

то ночной воровской пересвист разудалых птенцов из кустов,

и в пространстве глухом возникает немой, бесполезные пальцы свои теребя.

Это я примеряюсь, пытаюсь, учусь умирать без тебя.

Мои зоотечественники!

Исчадья и монстры!

Поглядите, как пестрой

бабочкой мост распрямляет крыло за крылом,

и уходит по водам

чуть заметная тень, за которой мы вскоре пойдем

по низинам земным и по горним высотам.

Кстати, что там,

что там у солнца с горлом?

1998